Владимир Владиславович Малыгин 
Лётчик

Лётчик – 1

«Лётчик / Владимир Малыгин»: АСТ, Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2020
ISBN 978-5-17-121498-2
Аннотация

После авиационной катастрофы военный лётчик приходит в себя в госпитальной палате в теле поручика-авиатора. 1914 год. Всего ничего до Первой мировой. Нужно успеть вжиться в эпоху, попытаться ответить делом на вызовы судьбы. Но сначала… Сначала нужно полностью овладеть доставшимся телом и восстановить собственные навыки…

Владимир Малыгин
Лётчик

Пролог

Нет, на борту не было паники. Экипаж чётко делал свою работу, ту, которой он был обучен, ту, которую тысячи раз отрабатывал на тренажёрах и тренажах, ту, о которой подробно расписано в Инструкции по лётной эксплуатации.
Взрёвывала периодически сирена, женским, приятным в любое другое, но только не в это время голосом тревожно и практически беспрерывно вещал в наушники экипажу речевой информатор, среди профессионалов именуемый просто Ритой. На центральной панели приборов горели и мигали красным раздражающим цветом световые табло.
А экипаж работал, заваливая тяжёлый, ставший в одночасье ужасно неповоротливым транспортник в очередной крен, уводя его прочь от города и одновременно всеми силами пытаясь потушить пожар в салоне. В воздухе критическая ситуация развивается немыслимо быстро, и на принятие грамотного и правильного решения, не говоря уже о последующих действиях, есть считанные секунды. А порой лишь жалкие доли этих секунд. И если всё сложится удачно и экипаж выкрутится из этой нештатной ситуации, то чуть позже, на такой родной и безопасной земле, придёт осознание того, что вся твоя предыдущая жизнь была лишь подготовкой именно вот к этому, ты готовился просто работать. Без мандража в груди и трясущихся от страха, потеющих, суетящихся без толку рук.
Это очень трудно — грамотно и внешне спокойно работать, когда нет высоты для покидания самолёта, когда на борту пассажиры без средств для этого покидания, когда аппарат теряет управление из-за отказа электро- и гидросистем, когда один за другим вылетают автоматы защиты сети и когда внизу под тобой ГОРОД…
Потому и рвали сейчас жилы пилоты, уводя на ручном управлении тяжеленную, дымящую чёрным дымом махину с тоннами топлива на борту и полным пушечным боезапасом в сторону от жилых кварталов, оправдывая в этот критический миг долгие годы постоянной учёбы и службы…
И, выводя его на полосу, пытались всеми силами удержать лайнер на курсе и глиссаде снижения, явно не успевая долететь до этой желанной узкой бетонной полоски…
И отчётливо в эти оставшиеся до земли мгновения понимая, что уже всё… И до последней доли секунды отказываясь верить, что уже всё…
Город остался цел…

Глава 1

— Вытаскивайте его! Да осторожнее, осторожнее, ногу ему не доломайте! — Чей-то пронзительный голос тревогой и беспокойством пробился в сознание, заставляя к себе прислушиваться, не отпускал в спасительное безмолвие, держал, тянул куда-то, вытаскивал в реальность.
Вяло удивился — какую такую ногу? Почему не доломайте? Откуда вытаскивать? Вслед за этим удивлением пришли первые ощущения. Сначала начала затихать стремительная круговерть сознания. Странные чувства. Словно в голове карусель крутится с огромной скоростью… И наконец-то начинает останавливаться, когда организм уже отказывается повиноваться и наступает предел выносливости. А что такое карусель? Откуда я это слово знаю? Но ладно, потом выясню, а сейчас можно очень аккуратно и облегчённо вздохнуть. Тяжко, когда нет ощущения верха и низа, когда висишь в великой пустоте, и она, эта пустота, стремительно вращается вокруг тебя. Или я внутри этой пустоты кручусь, словно та самая пресловутая белка в колесе. Какая такая белка? Или белочка? А что такое колесо? Откуда я все эти слова знаю? Почему они всплывают в моём сознании?
Медленно успокаивалась круговерть в голове, истаивали воспоминания, даже не сами воспоминания, а, скорее, какое-то эмоциональное эхо от них, фон о чём-то огромном и белёсом, затухал и истончался отголосок мощного, наполненного огромной силой голоса в безграничном и великом нечто. Странные и очень неприятные воспоминания. Как будто меня долго выворачивали наизнанку, а потом вернули обратно.
Второе ощущение тоже не понравилось. Всё тело начало сначала словно покалывать малюсенькими острыми иголочками, боль от этих уколов быстро усиливалась, накатила стремительным валом, захлестнула и потащила за собой куда-то вниз. Через миг терпеть её стало невозможно. Какое тело? Чьё тело? Откуда? Я же сгусток сознания среди многих мириадов других в той самой пустоте… Откуда я это знаю? И почему вниз, если я в пустоте, где вообще нет таких понятий?
Чей-то сдавленный стон, полный такой боли, что по коже побежали мурашки страха… Да что такое здесь происходит? Кого-то мучают?
— Да говорю же, осторожнее тяните! И придерживайте, придерживайте за руки. Слышите, как стонет?
— Да мы и так стараемся, ваше благородие. Он же весь тросами опутан, словно сетями. Пока всё разрежем.
Да уже почти всё, ещё одна петля и точно всё. Вот, готово, освободили, можно вынимать.
Густой и добродушный бас приблизился вплотную, я сразу же почуял резкий и неприятный запах табачища, в носу зачесалось, и я чихнул.
Чихнул и мгновенно полетел в спасительную темноту. С облегчением, потому что боль отступила…
…Заметался, пытаясь вернуться в ту самую родную пустоту, из которой только что вынырнул, и запаниковал. Потому что той пустоты вокруг меня уже не было! И знакомых сгустков чужих сознаний нигде не было видно. И не ощущал я их поблизости. И не поблизости тоже. Да что такое со мной происходит? Темнота навалилась со всех сторон и снова мягко приняла в свои лапки…
А потом я услышал равномерное позвякивание металла о стекло. Словно где-то неподалёку размешивают сахар в стакане с чаем. Почему-то на ум сразу пришла именно такая аналогия. И ещё какой-то знакомый шум. Словно листья на ветру шелестят.
Медленно и сторожко потянулся из темноты к вроде бы как знакомым звукам. Открыть глаза не получилось, веки не послушались. Зато вернулась боль. На моё счастье, не такая ослепляющая, как в прошлый раз, а вполне терпимое лёгкое покалывание. Словно акупунктуру делают. По всему телу. Нет, соврал, дальше шеи я ничего не ощущаю. Сначала больно колет, а потом даже немного приятно от такой боли. Глаза, веки, лицо. Почему я кроме боли ничего не чувствую? Где моё тело? Погоди, а звуки? Их-то слышу? Потянулся рукой потрогать лицо, нащупать глаза — и не смог. Не послушались меня мышцы. Словно нет у меня руки. Испугался и тут же успокоился. Потому что сразу же пришло осознание, что есть у меня рука. Теперь уже руку начало колоть. А вторая? Ну-ка… Ноги? А… Нет, с этим пока подожду, мне и этой дополнительной боли за глаза и выше крыши. Сразу насчёт приятности переменил мнение. Так что ноги в другой раз, как бы мне этого ни хотелось. Позже полную ревизию организма проведу на предмет наличия нужных конечностей. Когда не так больно будет.
Да это у меня наверняка от долгого лежания все мышцы просто затекли, поэтому ничего и не чувствую. А теперь понемногу отходить начинают, потому и покалывание идёт! Чувствительность возвращается. А где я, кстати? Почему жены нет рядом? Доча? Друзья мои где? Никого не пускают? Потому что наверняка лежу в госпитале. А почему я так подумал? Откуда я знаю, что женат и у меня даже дочь есть? Стоило только сосредоточиться на этой мысли, как в голове вообще опустело. Пусто стало, словно в дырявом ведре. Почему решил, что в госпитале? Запахи потому что такие, специфические, соответствующие именно медицинскому заведению. А как я здесь оказался? И… кто я?
Память услужливо показала быстро надвигающуюся в грохоте сбрасывающего обороты мотора землю, стелющуюся под ветром зелёную траву внизу, касание, и предатель-ветер налетевшим резким порывом бросает лёгкий и неустойчивый самолёт вверх. Придерживающее движение ручкой управления, и вот она — земля. И снова налетевший порыв ветра поднимает аэроплан в воздух. Скорости нет, и аппарат медленно заваливается на крыло, клюёт носом вниз и врезается в это зелёное, стелющееся пологими волнами под ветром травяное море. Треск ломающегося дерева, звон лопающихся расчалок и летящая в лицо земля. И сразу же поверх первого воспоминания накладывается другая картинка. Вонь горелой проводки и пластика, пронзительный вой сирены, заходящийся в тревожном предупреждении женский голос, летящие в лицо огромные сосны и крик бортинженера:
— Прощайте, мужики!
Ф-фух! Что это было? Со мной? Я лётчик? Был? Не помню ничего. Как тяжко. А сейчас тогда я кто? Почему никак не могу открыть глаза? Не знаю, чего больше испугался? Того, что вспомнилось, или того, что вдруг и эти воспоминания пропадут, исчезнут. Замер. Нет, никуда не пропали. А… Нет, уже и не вспомню ничего. Осталась лишь горечь окончательной и бесповоротной потери кого-то очень мне дорогого…
— Доктор, доктор! Скорее сюда! Он плачет!
Лёгкий скрип недостаточно хорошо смазанных дверных петель, быстро приближающиеся торопливые шаги, пахнущая лекарствами тяжёлая и мягкая рука на лбу… И сразу же новая картинка перед глазами. Жёлтая двухэтажная коробка госпиталя в разросшихся кустах цветущей сирени и река внизу…
Я же чувствую всё это? И слышу? Почему же тело мне не подчиняется? Почему я глаза открыть не могу? Даже язык не слушается. И сильно устал от внезапных и непонятных вывертов сознания.
— Ничего, Лидия Васильевна, ничего. В сознание не приходил?
— Нет, Викентий Иванович, не приходил.
— Странно. Давно должен был очнуться. Впрочем, голова — орган неизученный, что там в ней происходит, лишь одному богу известно. Вот и будем на его милость уповать. То, что плачет, уже хорошо. Хоть какая-то реакция появилась. А то лежит, прости господи, словно полено бесчувственное. И позвоночник ведь у больного цел, а рефлексов на раздражители нет. Странно. Первый раз с таким чудом сталкиваюсь. Кости срослись быстро, раны зарубцевались. Ничего, время — лучший доктор. Организм молодой, глядишь, и оклемается поручик. Да, Лидия Васильевна, голубушка, пока так и продолжаем его искусственно поддерживать. А то когда он ещё в себя придёт и сможет самостоятельно пить да есть…
Это точно про меня говорят. И ладонь я же на своём лбу ощутил? На своём ли? Почему я поручик? Я же капитаном был…
Спасительное беспамятство в очередной раз мягко приняло запаниковавшее сознание в свои ласковые объятия. И я не противился, там хоть отдохну от этого окружающего непонятного.
Возвращаться в реальность очень не хотелось. Так там хорошо, в беспамятстве-то, тепло и никаких забот, а здесь сразу боль от никуда не пропавших за это время игл и такое поганое чувство беспомощности. А ещё запахи. Я даже доносящиеся тяжёлые запахи из дальнего конца коридора могу унюхать, не говоря уже о своих собственных ароматах залежавшегося тела. Дышать прямо нечем. Так и с ума можно сойти от этой вони. И мой слух. Как будто бы им компенсировали отсутствие зрения и подвижности. Всё слышу, так же хорошо, как и обоняю. Дурдом. Были бы руки, какие-нибудь затычки в уши вставил бы. Это же каждый шорох по мозгам словно кувалдой по наковальне бьёт. Кошмар. Боже милостивый, верни меня обратно…
Очередную смену дня и ночи осознавал лишь по смолкающим звукам в коридоре. А в том месте, где находилась моя теперешняя сущность, больше никого не было, один я лежал. В палате, наверное, где же ещё? И почему сущность? А потому что я не знаю, кто я и кем оказался. Поручик? Голубчик? Пусть даже этакая малость о чём-то хоть и говорит, но… Как-то маловато информации. Вот когда зрение и возможность шевелиться вернутся, тогда и назову себя по-другому, а пока пусть будет так.
Со временем дежурный пост из палаты убрали. Дежурная сестричка заглядывала периодически, убеждалась, что никуда я не делся, и затворяла за собой дверь. Смешно, куда я могу в таком состоянии деться? Ну и убирала за мной, обтирала. По утрам обычно. Сознание в такие моменты колыхалось, словно плыло по крутым волнам, из чего я сделал логичный вывод, что это ворочали со стороны на сторону моё тело. Даже начинало казаться, что в этот момент я что-то ощущаю, вроде как чувствую свои конечности, свою тушку. Мне бы сказать сестричке, надоумить, чтобы провели общий массажик, промяли мышцы, да куда там, не мог, язык-то тоже не слушается приказов мозга.
Проявившиеся в первое время непонятные воспоминания о моей сущности и окружающей действительности больше не возвращались. Несмотря на все мои героические потуги вспомнить хоть что-то из своей прежней жизни. Ну никак, как ни старался напрячь свои извилины. Пришлось на время оставить эту затею. К большому моему сожалению. Потому что окружающая меня неизвестность сильно, если не сказать больше, напрягала. Боялся я этой неизвестности, честно сказать.
Уже и счёт этим пересменам дежурных сестричек потерял, когда наконец-то смог шевельнуть головой. Шея повиновалась, повернула голову набок. То есть дала начальный импульс движению, а потом голова сама набок упала по инерции. Мышцы-то совсем не работают. А затем и глаза открыл. Когда щека подушки коснулась. Это непередаваемое ощущение — почувствовать щекой подушку. Накрахмаленную наволочку, между прочим, вкусную на запах, похрустывающую от свежести и, оказывается, ослепительно белоснежную. Вот только прилипшие к ней чёрные длинные волосы неприятно поразили. Это я их смог чуть позже разглядеть. И удивился, когда разглядел. Длинные? Женские? Откуда? Да нет, бред, я же хоть и не мог ничего видеть долгое время, но всё ощущал, что вокруг меня происходило. Это мои, родные, только здорово отросшие! И следующая мысль привела в ужас. У меня выпадают волосы! И страшно колется борода! Неужели если что-то прибавляется в одном месте, то в другом обязательно убывает? Кстати, а почему меня не смогли подстричь и побрить? Даже неприятно стало от такого к себе отношения. То есть не к себе, а к этому телу. Почему-то приходилось силком отождествлять себя, своё сознание с этой физической обессиленной оболочкой. М-да-а. Волосы лезут. Теперь что, я облысею?
А потом всё-таки пересилил свой страх и начал осторожно ворочать глазами по сторонам, пока они не заболели. Оглядел по мере возможности своё временное, надеюсь, пристанище. Почему так боялся и занимал своё внимание всякой ерундой, вроде волос на подушке и бороды? Потому что банально было страшно возвращаться в реальность. Просто страшно.
Первым делом попытался осмотреть себя. Бесполезно. Только серое, шерстяное на вид одеяло увидел. С полосками, как солдатское. Или казённое. Больше ничего не рассмотрел, голову-то не поднять, не оторвать от подушки, можно только влево-вправо ворочать, да и то не сильно.
А потом и потолок над собой рассмотрел внимательно. В мелких трещинках побелки, с аляповатыми извивами лепнины в центре и по краям. Люстра на три лампочки с тряпичным абажуром. У двери выключатель чёрной коробочкой выделяется. Стены обыкновенные, крашенные светло-зелёной краской. Прямо напротив моей лежанки картина висит. Вроде пейзаж какой-то. Точно не разглядеть, что на ней изображено, потому что глаза быстро устают, слезиться начинают. Ещё хорошо, что зелёные шторы полностью закрыты, так бы вообще тяжко было.
Рядом с кроватью, прямо напротив подушки тумбочка с кружкой. И ложка. Лучше бы не смотрел. Потому что сразу же захотелось пить и есть. Больше пить, но с этим у меня полный облом. Самому не хватает сил дотянуться. И нет рядом со мной желающих напитать измученный очнувшийся организм влагой и калориями. И сестричка как назло сегодня не показывается. Откуда-то всплыло пренеприятнейшее ощущение резиновой трубки во рту. Нет, не хочу больше такого удовольствия, буду сам стараться есть и пить.
Потом от накатившего приступа раздражения на сестричку и на беспомощного себя попытался подвигать пальцами рук, потянуться к тумбочке. Что-то начало получаться. «Пить захочешь, ещё не так раскорячишься». Откуда это всплыло? А дальше стоп. Остальные мышцы отказывались слушаться. Но уже кое-что из происходящего я начал понимать, сделал предварительные выводы. Это у меня постепенное вживление в тело происходит.
После я долго пытался хоть как-то заставить себя двигаться, шевелиться. Сначала ворочал шеей, но очень быстро устал. Наволочка на подушке из белоснежной превратилась в мятую и серую. От пота. Потел я сильно.
И язык никак не собирался повиноваться своему хозяину. Ворочался еле-еле во рту толстой распухшей сарделькой. Из горла вместо связной речи какие-то непонятные звуки раздавались. Одно хорошо, с каждой новой попыткой всё более и более громкие. Правда, после каждой такой попытки приходилось долго успокаивать дыхание. Непомерными пока для меня оказались такие усилия, лёгкие заболели.
Похоже, именно эти звуки и привлекли наконец-то чьё-то внимание в коридоре. Дверь распахнулась, и в палату заглянула сестричка в белой… В белом… Короче, в чём-то белом на голове. Не платок и не колпак, и даже не шапочка, а что-то среднее. Но красный крест на груди белого… фартука, что ли, я углядел. Больше ничего не рассмотрел, не успел, потому что сестричка быстро скрылась. Правда, дверь за собой оставила открытой. Утопала бегом куда-то вдаль по коридору, что-то удивлённо бормоча на ходу. Впрочем, я и не прислушивался к этому бормотанию, а в очередной раз прислушивался к себе. И радовался происходившим изменениям. Мой сверхчувствительный нюх куда-то быстро исчезал. Чем больше я начинал привыкать к своему телу, чем больше получал окружающей информации, чем лучше овладевал своим телом, тем быстрее пропадали аномальные способности. Вроде сверхчувствительного нюха и слуха. Я возвращался к норме.
— Вот, сами посмотрите, Викентий Иванович, видите? Говорю же, очнулся наш больной, пришёл в себя, — зачастила сестрица, замирая на пороге и вглядываясь в моё лицо, словно опасаясь, что обманулась невольно в своих уверениях.
И что? Разок глянула и довольно, можно и не смотреть. Чёрт, ну как она не понимает, что я стесняюсь своего вида, своей небритой заросшей физиономии, своего беспомощного жалкого тела? Да ещё припомнилось, как они за мной каждое утро убирали… Стыдоба-то какая!
— Голубушка, вы мне пройти-то позволите?
Девушка даже не обратила внимания на слова доктора, так и продолжала стоять на том же самом месте и восторженно смотреть. Чему радуется?
Доктор между тем сообразил, что дорогу ему никто освобождать не собирается, тяжко вздохнул и бочком, бочком протиснулся в палату. И сразу же начал надо мной издеваться, сначала оттянул веки вниз, осмотрел зачем-то глаза. Господи, мне и так тяжко, да ещё это терпеть приходится. А потом и в рот заглянул. Нажал на подбородок, и моя нижняя челюсть на грудь упала. Попросил язык показать, кое-как выполнил просьбу-требование доктора. В довершение всего пульс просчитал, ещё раз лоб потрогал и лёгкие прослушал, потом блестящей штукой туда-сюда перед глазами поводил, довольно похмыкал. Хорошо ещё, что не стал дальнейший осмотр проводить и одеяло с меня стаскивать. Смущаюсь я своего грязного тела.
Я же в свою очередь тоже во все глаза рассматривал своих первых гостей, стараясь впитать возможно больше информации, и слушал тихий разговор своих мучителей. И тихо охреневал. Я такую одёжку только в кадрах старой кинохроники видел. Причём дореволюционной, царской, которую периодически по разным историческим каналам крутили. Чёрные лакированные носки туфель выглядывают из-под длинной серой юбки, дальше ничего не понятно, потому что всё остальное скрывает белый накрахмаленный фартук с тем самым красным крестом на груди. И белая… Или белый головной убор. И маленькая круглая брошь на воротничке с красным же крестиком на белом фоне. Широкая с красным крестом и какими-то цифирками и буковками белая же повязка на рукаве. Только потом перевёл взгляд на лицо и ничего не увидел. Расплылось всё перед глазами, поехало в сторону. Слёзы выступили от перенапряжения. И почему я начал осмотр с ног?
Опустил веки, полежал немножко, дал отдохнуть глазам. Подождал, пока пропадут разноцветные пятна и резь, прищурился, убедился, что неприятные ощущения исчезли. И только потом посмотрел на доктора. И почему-то на этот раз свой осмотр начал сверху, с лица. Столкнулся с встречным заинтересованным, внимательным и изучающим взглядом, отчего-то смутился.
— Лидия Васильевна, наш пациент явно пошёл на поправку. По крайней мере, основные функции организма работают как должно.
Хорошо, что сестричка не обратила никакого внимания на эти слова, освободила наконец-то проход, обошла в свою очередь доктора и приблизилась к моей кровати. В руках откуда-то появился чистый платок, которым девушка осторожно провела по моим губам. Влага! Я судорожно попытался ухватить тряпку губами, но моя попытка не увенчалась успехом. Слабоват я для этого.
— Лидия Васильевна, дайте вы больному напиться. Пару глотков, думаю, ему можно позволить. На первый раз. И не больше!
Благодетель! Чудо, а не доктор!
Два целебных глотка живой воды растворились в организме, даже не успев докатиться до желудка. Я оторвался от созерцания этой волшебной вожделенной кружки, безжалостно уплывающей от меня в сторону, перевёл просящий и умоляющий взгляд на доктора.
— Достаточно на первый раз, посмотрим на реакцию, и если всё пройдёт хорошо, без последствий, то можно будет ещё попить, — мягко отклонил мою невысказанную просьбу врач. — Как вы себя чувствуете? Что беспокоит?
Да всё меня беспокоит. Особенно моё полнейшее невладение этим телом. Не совсем, конечно, полнейшее, в последнее время появились кое-какие незначительные успехи, но именно что незначительные. Отказывается оно мне подчиняться. Только так отвечать нельзя. Да и не могу я отвечать, к большому моему счастью.
Каким-то образом доктор понял мой невысказанный ответ, похлопал ладошкой по моей руке и успокоил:
— Очнулись, в себя пришли, и то хорошо. Организм у вас молодой, крепкий, теперь быстро пойдёте на поправку. Залежались вы у нас, голубчик, залежались.
Потом ещё что-то говорил сестричке, но я уже этого не услышал, как бы мне ни хотелось. Я банальным образом просто заснул. От усталости, похоже. И проснулся только утром, когда меня в очередной раз начала обихаживать совсем другая медсестра, не вчерашняя. Эта была покрепче и как-то поплотнее выглядела на первый взгляд, что ли. По крайней мере, мою вялую тушку лихо ворочала с боку на бок, а убедившись, что я наконец-то проснулся окончательно, просто приподняла, просунув руки мне под плечи и вздёрнула вверх, прислонила к спинке кровати, оставив сидеть в таком положении. Подушку только под спину сунула да проверила, не свалюсь ли я набок. Температуру ещё померила, но это уже с моим непосредственным участием. И снова меня бросило в смущение, загорелись щёки, где-то внизу живота заворочалось что-то горячее и приятное. Потому что лицо защекотала выбившаяся из-под накрахмаленного головного убора сестрички длинная волнистая прядка волос, а я в момент придания этому телу полусидящего положения на такой короткий, к огромному сожалению, миг ощутил прикосновение женской мягкой груди.
А сегодня я уже гораздо лучше начинаю владеть мышцами. И раздражающее и досаждающее покалывание уже почти исчезло. И я себя полностью ощущаю, всё своё тело. Своё ли? И почему зеркала нет? А если спросить? И я спросил.
Сестра внимательно на меня посмотрела, видимо соображая, не рано ли мне иметь свои желания, но похоже, решила сжалиться над убогим и вышла, оставив дверь открытой. Тут же из коридора появились первые любопытные и, воспользовавшись моментом, сунули свои носы в палату. Правда, входить не рискнули, так, от порога посмотрели, помигали, поприветствовали и пожелали дальнейшего выздоровления. Что это они?
Зеркальце сестричка принесла маленькое, где-то сантиметров двадцать на тридцать, на подставке. И придержала передо мной, пока я изучал отражение в нём этого лица.
Закрыл глаза, задумался. Удивления не было, не было и паники. Готов я почему-то был к такому повороту. Чужое смотрело на меня лицо с блестящей зеркальной поверхности. Правда, заросшее бородищей до самых бровей. Может, побриться? Тогда и появятся узнаваемые черты? И постричься заодно. Длинные пряди свисают почти до самых плеч. Бред какой-то. И ничего не вспоминается. Тогда отчего я так уверен, что лицо чужое-то? Из-за тех странных воспоминаний? Нет, просто я это откуда-то знаю. Как быть? Что делать? И почему-то существует твёрдая уверенность где-то внутри меня, что всё у меня будет хорошо, что освоюсь я в этой жизни…
Стоп! В какой это жизни?
Снова густая бездонная чернота перед глазами и голос, звучащий словно отовсюду, проникающий и вызывающий внутреннюю дрожь, хотя чему можно дрожать-то в сгустках парящей в пустом нечто энергии? Выбор! Мне был предложен выбор, и я на него согласился! Вот почему я здесь! Теперь бы ещё вспомнить или понять, где это здесь? Кое о чём я уже догадываюсь, но мало информации, мало. Ничего, что я хочу, второй раз только глаза открыл и уже хочу всё знать. Терпение, мой друг, терпение…
А это откуда? Явно не мои слова. Никогда я так не говорил. И снова я абсолютно уверен в том, о чём не имею ни малейшего представления. Например, в этой уверенности. Просто знаю, что это именно так и должно быть. И всё.
Покормили меня, словно маленького, с ложечки и такой же мизерной порцайкой жидкой, словно водица, кашки. Рук-то до сих пор не поднять, так что приходится терпеть. Хотя какое тут терпение, скорее даже приятно такое ко мне отношение и внимание с явной заботой и участием.
Не успела дверь за сестричкой закрыться, как на пороге нарисовался… Санитар, кто же ещё это может быть? С небольшим металлическим тазиком под мышкой, таким же чайником в правой руке, полотенцем через одно плечо, серого цвета простынкой через другое, с кожаным чемоданчиком в левой руке. Загружен, словно мул.
Молча, без лишних слов замотал меня в принесённую с собой простынку, разложил на придвинутом табурете чемоданчик, откинул крышку. Понятно, парикмахер местный.
Прикрыл глаза и отдался на волю мастера.
Единственное, это ответил утвердительно на вопрос, буду ли сбривать бороду. Конечно, буду, а вот усы подровнять и оставить. Я уже успел заметить, что тут почти все мужчины из виденных мной носят на лице это сомнительное украшение. За ними же постоянно смотреть нужно, подрезать, расчёсывать? По мне так лучше бы и их было сбрить, но пока погожу. Вот когда осмотрюсь, вживусь, тогда и вернусь к этой теме. А пока помолчу и послушаю тихое бормотание мастера. И намотаю на отросший ус всё, о чём он тихонько мне рассказывает…
После завершения процедуры разглядывал своё лицо в поднесённое мастером зеркальце. Исхудавшее, с правильными чертами, можно даже было бы сказать симпатичное, если бы его не портила сильная худоба и небольшой багровый горизонтальный рубец от зажившей раны на лбу. И при виде этой раны яркой ослепительной вспышкой сверкнули воспоминания. Зелёное поле с колышущейся травой под колёсами аэроплана, слабое тарахтение мотора за спиной, резко наваливающаяся земля, испуг от налетевшего так не вовремя сильного порыва ветра, удар и скрежет рвущихся тросов и расчалок. Нога же была сломана! А сейчас я ничего не вижу и не чувствую. Нога как нога. Это сколько же я провалялся? Второй месяц, вроде бы так доктор сказал? Или я снова что-то путаю? А на чём это таком древнем я летал? И на этот раз мне повезло. Впервые память меня не подвела. Сразу, словно обвалившаяся с гор лавина, на меня хлынул поток информации и воспоминаний. И я обессиленно сполз вниз, прикрыл глаза, уже не услышав и не почувствовав, как с меня снимают простыню, как собирает свой инструмент санитар-цирюльник, как в палате наступает звенящая тишина. Я заново проживал свою короткую жизнь тут и вспоминал закончившуюся там. И не мог удержать слёзы горечи и расставания с моей прежней жизнью, с родными и близкими, с любимыми. Чтобы начать принимать эту, отныне для меня настоящую.
Что стало с прежним сознанием этого тела, я мог лишь догадываться. Слишком уж огромный и страшный рубец, пересекающий лоб слева направо, или наоборот, кому как удобнее, я видел в маленьком зеркале. А остаточные проявления воспоминаний — это прощальный мне подарок от прежнего хозяина. Теперь я вспомнил всё. Пока только вспомнил. Теперь мне предстоит как-то со всем этим жить. Господи, как хорошо, что рядом никого из родных этого тела нет. И друзья-сослуживцы почему-то не посещают. А то наверняка бы сразу спалился.
«Э-э, нет. Заканчивай-ка ты, дружок, все эти чужеродные словечки использовать. Не знают их в этом времени и не поймут». Резко оборвал пришедшую в голову мысль о посетителях. Разберёмся с воспоминаниями, обвыкнемся с ними, успокоимся и будем жить. А пока нужно сделать вид, что сплю. Мне необходимо побыть одному, и никого я сейчас не хочу видеть и слышать.
И ещё один несомненный плюс от проснувшейся памяти. Теперь я знаю, что со мной происходит. Идёт, как и предупреждал тот голос в темноте, слияние сознания с телом. И сколько этот процесс будет длиться — зависит только от меня самого. Торопиться я не стану, но и затягивать это дело не нужно, а то отправят в столицу к светилам медицинской мысли и начнут исследовать феноменально затянувшееся восстановление организма различными неприятными способами. А мне это ни к чему, пустое это. И кто скрывается за голосом в вечном нечто, я отныне тоже знаю. И верю в это сокрытое так, как никогда в жизни не верил. В той жизни, завершившейся падением на сосны, и в этой, начавшейся тоже с падения в колышущееся зелёное море травы…

Глава 2

Мои постоянные, что само собой разумеется, и ежедневные многочасовые потуги совместить желания проснувшегося сознания с физическими возможностями тела начали наконец-то приносить хоть какую-то пользу. Проросли заново или научились слушать и слышать отдаваемые им приказы мои нервы. А за ними подключились к работе и ослабшие за месяцы практически неподвижного лежания пластом мышцы. Ежедневные перевёртывания дежурной сестричкой моей тушки с боку на бок спасали только от пролежней, да и то не в полной мере. Так что самое первое, чем я занялся после осознания этой самой возможности шевелиться, это попытки придать своему телу хоть какое-то иное положение, отличное от распластанного.
А потом и язык начал слушаться. Речь пока была не очень разборчивой, о дикции я уже вообще не говорю, но несомненные успехи были. По крайней мере, если очень постараться и не торопиться, то можно было поведать сестричке о своих нуждах и сокровенных желаниях. Это я о туалете, если кто не понял. А особо разговаривать я не стремился, тем более с докторами. Нет, язык разрабатывал, а вот болтать при посторонних пока опасался. Следовало полностью освоить переданную мне бывшим носителем память, научиться всем речевым оборотам этого времени и лишь после полного усвоения вышеперечисленного можно отбросить в сторону эту свою осторожность. Если нужно будет, само собой разумеется. А пока лучше помычу да жестами попользуюсь, на пальцах пообщаюсь. Универсальный язык на все века.
Узнал, почему лежу в гордом одиночестве. Госпиталь заполнен на две трети случайными травмированными, наподобие меня любимого, и просто болезными организмами. Про год, в котором я оказался, не спрашивал, память реципиента всё мне поведала, а вот день и месяц уточнил на всякий случай. А то самому интересно, сколько я в палате провалялся.
Однако война скоро начнётся. Первая мировая. Теперь вот лежу, упражняюсь по мере сил, восстанавливаю, так сказать, немного подвявшее за месяцы вынужденного безделья здоровье и обдумываю дальнейшую свою жизнь. Всё, конечно, не обдумаешь, но наметить главные вехи того пути, по которому мне следует идти, необходимо.
Сразу для себя решил, что лезть в политику не стану со своими жалкими потугами что-то изменить в будущем истории страны. Вряд ли это получится у простого армейского поручика. Да и не считаю себя вправе что-то рассказывать и указывать предкам. То есть, пардон, уже современникам. Мы-то в том времени свою страну, извините за столь мягкое определение, профукали. Так что буду просто жить, помня о будущем и стараясь обеспечить себе эту дальнейшую простую жизнь. Чёрт! И угораздило же меня в этого поручика вляпаться! Нет чтобы в какого-нибудь, пусть даже самого простого, рабочего, но в той же Германии или Франции. Или лучше вообще где-то за океаном очнулся. Нет, вот сюда меня нужно было закинуть, в эту несчастную, богом забытую державу, у которой в перспективе такие великие потрясения. За что людям такие муки предстоят? За какие такие грехи?
Такие вот милые мысли постоянно вертятся-крутятся в моей несчастной голове. И не забываю при этом шевелить конечностями. Не всеми сразу, конечно, а по очереди. Разминаю и тренирую мышцы, восстанавливаю гибкость и подвижность суставов. Доктор не препятствует этим моим упражнениям, наоборот, приветствует, и поэтому, может быть, пока оставил меня в этой отдельной палате. Сегодня вечером попробую сделать первую попытку встать на ноги. Надеюсь, получится.
При очередном визите Викентия Ивановича я поинтересовался, почему никто из сослуживцев-товарищей меня не облагодетельствовал своим визитом? Оказывается, посещали, особенно в первое время после моей удачной госпитализации. Да и позже периодически кто-нибудь забегал, интересовался состоянием здоровья. А поскольку я пребывал, так сказать, в бессознательном состоянии, то и толку от таких посещений не было. Ни для меня, ни, тем более, для персонала. Дальше холла никого и не пропускали. Зато принесли мои личные вещи, летнюю повседневную форму, бельё. А поскольку мне всё это пока не нужно, так оно и дожидается меня у сестры-хозяйки. Вот пойду окончательно на поправку, буду выписываться, тогда и получу назад своё имущество. Единственное, что разрешили, так это забрать в палату туалетные принадлежности. И всё. Строго тут в госпитале. Порядок.
Через недельку поднабрался сил и начал выходить в коридор, прогуливался, держась рядом со стеночкой, чтобы в случае чего была хоть какая-то опора. Потом окреп, появилась возможность прогуливаться в госпитальном саду. Вот там я и проводил большую часть своего времени. Прятался в густых зарослях сирени от лишних любопытствующих взглядов и на малюсенькой полянке между густыми зелёными кустами исступлённо занимался собой, стараясь разработать своё тело до приемлемых кондиций. Как? Да ничего особенного, просто обычные распространённые физические упражнения. Ничего заумного вроде китайской гимнастики я никогда не знал, а пользовался старой, наработанной ещё в училище базой да детскими занятиями в спортивной секции.
Тяжело было. Этот организм, похоже, не утруждал себя особым вниманием к своему физическому развитию. И пока выезжал на молодости и неплохих полученных от природы задатках.
Вот и сейчас сижу на стареньком казённом, вытертом шерстяном одеяле, ностальгически напоминающем мне мою армейскую бытность и выпрошенным у санитаров, тяну ноги в стороны, преодолевая боль в отказывающих распрямляться коленях, ломаю негнущийся позвоночник наклонами. Пыхчу и потею, но не сдаюсь. Тут или я, или оно, тело это неповоротливое и деревянное. И, скорее всего — я, иначе мне с ним не задружиться, не станет оно полностью моим, так и останусь я в нём временным гостем. Надо оно мне? Нет. Поэтому пыхчу, обливаюсь потом, стараюсь достать пальцами рук подальше, до носков стоп, после чего откидываюсь на спину в полном изнеможении, вытираю полотенчиком выступивший на лице и шее обильный пот. Чуть перевожу дыхание. Какие стопы? Тут бы до коленок дотянуться. Ничего, всё равно уже пошёл какой-то прогресс — мне в первые разы вообще не наклониться было при выпрямленных ногах.
Привстаю и руками помогаю ногам вернуться в нормальное положение, соединяю их вместе. Сами это проделать они уже не в состоянии — мышцы дрожат от нагрузок, требуют передышки. Снова откидываюсь на одеялко и какое-то время лежу, всматриваюсь в такое родное бескрайнее и бездонное голубое небо, вслушиваюсь в разноголосое пение птиц и успокаиваю заполошное биение сердца. Ничего, у меня впереди ещё отжимания и приседания. И самое мучительное, это упражнения для мышц живота. Слишком они слабые. Или прежний владелец этого тела не уделял им должного внимания, или они от природы отсутствуют. Но это вряд ли. Из памяти прежнего хозяина, а теперь и полноправно моей, видно, что в училище довольно-таки строго относились к физическому воспитанию своих юнкеров. Тогда получается, это из-за вынужденного безделья у меня почти атрофировался пресс? Да-а, проблема. Нет никакого желания с отвисшим пузом ходить. Так что хватит валяться да птичек слушать, пора отжиматься. А птицы пусть вместо музыкального сопровождения чирикают.
— Господа, посмотрите-ка, чем наш дорогой Серж занимается! — весёлый голос наряду с шелестом раздвигаемых веток сирени прервал мои упражнения на самом тяжком этапе, на отжимании.
Руки предательски дрогнули, и я уткнулся носом в траву. Какая сволочь рассекретила место моего уединения? Наверняка кто-то из прогуливающихся по саду больных. Взмокшее от напряжения лицо сразу закололи мелкие стебельки, откуда-то взявшиеся мураши с садистским удовольствием вцепились в мою бледную после долгого, затянувшегося выздоровления шкурку. Сил повернуть голову не было, так, искоса одним глазом глянул на возмутителей спокойствия. Друзья-товарищи пожаловали, всплыло в памяти. Осталось вспомнить, кто именно.
— Однако, Сергей Викторович, не жалеете вы себя. Разве можно так издеваться над неокрепшим организмом?
И вот этот голос мне знаком. То есть не мне, а прежнему хозяину этого тела. Тьфу ты, чёрт, пора бы уже перестать дистанцировать своё сознание от физической новой оболочки. От этого все мои проблемы с полноценным овладением этим телом.
— Только так и нужно. Или вы хотите, чтобы поручик до Рождества в госпитале пролежал? Нет, я вполне вас понимаю, господа. Размеренный распорядок, хорошее и своевременное питание и, самое главное, добрые, заботливые и симпатичные сестрички вызывают вашу добрую зависть. Что на это скажете, Сергей Викторович? — выразил явную поддержку моим физическим экзерсисам третий знакомый голос.
— Мне бы с силами собраться да от земли оторваться.
— Вижу настоящего лётчика. Не успел раны заживить, а уже от земли собирается отрываться. Одобряем, поручик! — обладатель первого голоса продолжал фонтанировать весельем и задором.
В моём сиреневом закутке сразу стало тесно. Зато весело, к моему внутреннему удивлению. Я самым натуральным образом обрадовался этому посещению.
Так, тянем время, кряхтим и медленно вздымаем эту неподдающуюся мышцам тяжёлую тушку на ноги. При этом судорожно вспоминаем, кто это ко мне в гости пришёл. Что сослуживцы, это и так понятно по весёлым подначкам и своеобразному отношению, присущему лишь добрым товарищам. Память не подвела и в этот раз, любезно высветила имена и фамилии гостей, а также занимаемые ими должности и чины в роте.
Вот этот весёлый балагур, первым протиснувшийся через густые заросли, мой нынешний сослуживец и давний товарищ, поручик Андрей Вознесенский. С ним мы одно училище заканчивали, Александровское пехотное, Московское. Оба мы дворяне, только я сирота, а у него есть в Москве родители и куча других родственников. В училище попали с Вознесенским в одну роту, даже койки стояли рядышком. Так и шли все два года ровно, что в обучении, что по жизни. И в увольнение вместе бегали. Даже пришлось невольно перезнакомиться со всей его роднёй. Впрочем, для меня это было глотком семейного уюта, особых домашних взаимоотношений, по которым я тогда здорово скучал…
А потом жизнь ненадолго нас разбросала, меня на запад, а его на юг, чтобы чуть позже снова свести вместе в Гатчинской авиашколе. Поручика я получил в положенное время и тогда же чётко понял, что нет у меня никакого желания всю жизнь провести среди солдат и в окопах. В мирное время это ещё куда ни шло, хотя полк наш стоял в такой глухой провинции, что не местное общество с его прекрасными барышнями служило для нас отдушиной от службы и развлечением, а мы для него являлись таковым. И перспективы далёкого служебного будущего рисовались такими же беспросветными, потому что не было у меня наверху никакой протекции, а звёзд с неба я явно не хватал. Потому и воспользовался первой же возможностью круто изменить свою судьбу, когда у нас прошёл слух о наборе офицеров в недавно открытую офицерскую воздухоплавательную школу. Отправил рапорт по команде и вскоре получил положительный ответ.
Приблизительно так же жизнь сложилась и у моего товарища. Снова мы вместе учились в Гатчине, потом получили назначение в Петербургский авиаотряд, а потом и сюда перебрались, в Псковскую авиароту. Так что кому-кому, а ему можно надо мной весело и беззлобно подшучивать.
С ним наш доктор, чуть ниже среднего роста, с крепкой и плотной фигурой, с чёрными роскошными усами и такой же антрацитовой густой шевелюрой. Правда, слабоват наш врач на глаза, поэтому вынужден постоянно носить очки. С круглыми стёклышками, как у кота Базилио в фильме-сказке про некоего деревянного обалдуя.
И третий мне прекрасно знаком. Товарищ и сослуживец, лётчик нашей роты прапорщик Миневич, закончивший ту же Гатчинскую авиашколу и получивший назначение к нам в роту перед самым убытием сюда, в этот город.
— Как самочувствие, поручик? — подхватил меня под руку доктор, помогая принять вертикальное положение. — Не переусердствуете в своих занятиях?
— Ничего, благодарю, уже гораздо лучше, — отдуваясь, вытирал я лицо и шею от обильно выступившего пота подхваченным с земли казённым полотенцем. — Устал от ничегонеделания. Вот решил тело в тонус привести.
Доктор с каким-то удивлением глянул, тут же отвёл глаза. Что это он? Нет, наверняка я что-то не то ляпнул. Надо мне быстрее в люди выходить, с народом побольше и почаще общаться. Хоть пойму, что за словечки и обороты в этом обществе и времени приняты, а то память новая как-то мне в этом не особо помогает. Наверняка ведь прокололся. Ладно, пусть на больную голову списывают все мои непонятности и несоответствия. Ага, запретят летать, вот и будет тебе больная голова со всеми вытекающими! Нет, хватит одному в своей палате валяться, точно пора начинать в люди выходить.
— Аэроплан твой восстановили, так что можешь выписываться, — Андрей поспешил высказать радостную для меня новость.
— Ну куда ему выписываться, поручик? Рано ещё. Сами посмотрите, слаб ещё ваш товарищ. Так что пусть ещё полежит, понаблюдается, собой вот займётся, только осторожно, не перенапрягаясь. А я со своей стороны ещё с лечащим врачом переговорю. Давайте мы вас до палаты проводим, Сергей Викторович. Прапорщик, помогите поручику. И, голубчик, куда вы так спешите? Никуда ваш аэроплан не денется.
— Переговорите, доктор, переговорите. Пусть переведут меня в другую палату, а то одному лежать тяжко и скучно, не с кем словом перемолвиться, — подхватил я слова доктора. Не упускать же так вовремя подвернувшуюся возможность найти собеседников. И мягко высвободил свой локоть из цепкой хватки Миневича. — Нет, Николай Дмитриевич, благодарю за помощь, но я уж как-нибудь сам дойду.
Никуда меня переводить не стали, не положено. Оказывается, лежу я в офицерской палате, не по рангу мне с нижними чинами вместе лежать. А больше в госпитале болящих офицеров нет. Ничего, недолго такое счастье продлится. Скоро Первая мировая начнётся, и здесь места свободного не найдёшь.
Выписали меня через две долгие и нудные недели, когда я уже на стены лез от безделья. Даже физические нагрузки не спасали. Книг мало, газеты всякую лабуду пишут, единственная от них польза, так это смог удостовериться, что вполне могу читать текст со всеми этими ятями и ерами. И прочей галиматьёй. И писать тоже, оказывается, могу. Только для этого приходится сознание притормаживать, отдаваться на волю наработанным этим телом автоматическим движениям. Тогда вполне могу писать в духе и соответствии этому времени. А стоит только вдумываться в то, что собираюсь изобразить на листе бумаги, и всё, сплошное палево. Никто моих каракулей не разберёт. Если просто удивятся, считай, мне сильно повезло. Потом не оправдаешься. Упекут в жёлтый дом с решётками на окнах и белой одежде на голое тело. Так, что-то я не о том думаю.
Так вот, выписали, выдали отглаженный мундир, начищенные до зеркального блеска сапоги, новенькую фуражку с чёрным околышем. Распрощался с сестричками — ничего у меня особо такого ни с кем из местного персонала не сложилось, да и не было пока на то ни особого желания, ни здоровья. Лишь в последнее время появились какие-то намётки, но уже банально не успел — покинул это благословенное заведение. Ничего, всё ещё впереди. Наверстаю, было бы желание.
Стою, на реку смотрю, любуюсь. И по сторонам не забываю поглядывать, интересно же. Почти никого нет на улице, так, в отдалении парочка барышень прогуливается, но слишком уж в отдалении, не разобрать ничего. Одно понятно, что что-то розовое и пышное. Здание госпиталя за спиной осталось. Зелено всё вокруг, солнце пробиться через сочную густую липовую листву не может, лишь светлыми пятнами просвечивает немножко, поэтому на аллее прохладно. Свистнул извозчика, и так это у меня лихо получилось, что я даже удивился. В той жизни свистеть не особо выходило.
— Куда, ваше благородие? — с передка наклонился извозчик, лихо осадив лошадку и остановив пролётку прямо напротив меня.
Коляска на подрессоренном ходу скрипнула, качнулась, принимая мой исхудавший за месяцы болезни организм.
— Где авиарота располагается, знаешь? Вот туда и вези.
Хоть и любопытно было бы поглазеть по сторонам, всё-таки мой первый выезд в город, но волнение и разыгравшееся воображение не давали этого сделать. Вот сейчас меня и выведут на чистую воду. Ладно, в госпитале прошло без последствий, там меня никто не знает, а здесь-то в роте и друзья-товарищи наверняка имеются, куда же без них молодому офицеру, и просто сослуживцев, с которыми не один бокал вина выпил — не счесть. Страшновато, честно говоря. Даже не так. Не страшно, а как-то… Даже и не знаю, как обозвать это ощущение. Ну нет у меня никакого желания влипнуть в неприятности просто так, по-глупому, что ли… Эх, если бы не чёткое указание явиться сразу же после выписки в роту, я бы, наверное, сейчас поехал на съёмную квартиру, посмотрел бы на свои вещи, книги, сделал бы хоть какие-то предварительные выводы о психотипе бывшего владельца этого тела. Среди горожан походил бы, в конце концов, разговоры послушал. А теперь другого выхода нет, если что — придётся ссылаться на временную амнезию. Зря, наверное, я в госпитале прикинулся полностью здоровым. Надо было уже там начинать тщательно прорабатывать эту версию…
Как ни волновался, а всё равно по дороге не выдержал и отвлёкся на красоты города, узнавая его и вспоминая. Неоднократно прежний хозяин тела прогуливался по его улочкам. Сначала с любопытством смотрел на мост через реку, через которую мы проезжали, на величественно плывущий в редких облаках золотой купол собора за белыми стенами Крома. А потом и на звонок трамвая среагировал. Впрочем, булыжная мостовая особо не давала задумываться, и подрессоренная коляска почти не спасала от зубовной дрожи. И прохожих не особо получилось рассмотреть. Ничего, ещё налюбуюсь местными видами и красотами. Но в следующие разы только пешком, никаких больше колясок.
Кажется, приехали. И моя прежняя новая память мне чётко подсказывает, что да, мы на месте. Если бы ещё заранее подсказывала, что есть и будет и как мне на всё это реагировать. А то запаздывание какое-то происходит. Ну, неужели нельзя было сразу вспомнить, где находится расположение роты, как туда и на чём можно добраться, что я перед собой увижу на подъезде. И больше того, почему эти воспоминания не прижились полностью? Почему они словно всплывают из глубин памяти как бы по запросу? Словно я их прочитал когда-то и благополучно подзабыл. А теперь по мере необходимости вспоминаю. Эх, а я-то радовался обретённой памяти бывшего владельца этой тушки.
Теперь вот пришло понимание того, что мне следует дальше делать.
Первым делом доложиться командиру, потом отметиться в канцелярии, у доктора, а дальше видно будет. Дальше, если не возникнет ничего непредвиденного, можно и на съёмную квартиру отправиться. Есть у меня такая. Снимаю я её почти в центре города, в меблированных комнатах, это я почему-то сразу вспомнил, ещё в госпитале. Нет, даже не так, не вспомнил, а просто сразу знал. Если бы всё так с остальными воспоминаниями просто было. Ничего, приноровлюсь.
Пешком до расположения роты от снимаемой квартиры минут двенадцать-пятнадцать в зависимости от скорости передвижения. Удачно я устроился. Впрочем, это квартирмейстер постарался, весь лётный состав в одном месте проживает. Для удобства начальства, видимо. Там же и столуюсь за отдельную плату у хозяев.
Расплатился с извозчиком, осмотрелся, якобы поправляя форму, любопытно же. Того бардака, что был первое время после переезда из столицы, уже нет. Везде чистота, здания складов и мастерских приведены снаружи в порядок, двухэтажная казарма для нижних чинов сияет свежей краской и чёткими белыми контурами свежевставленных оконных рам. Справедливости ради стоит отметить, что армейские большие брезентовые палатки пока не убрали. Выходит, не доделан ремонт зданий до конца. Ничего, до зимы нам обещали всё закончить.
В расположении роты пусто, никого на территории не видно — делом занимается личный состав. Еле слышен приглушённый стук молотков из мастерских, долетает оттуда же пронзительный перевизг пил. Из-за поворота выкатился грузовичок, прокатился мимо, подняв клубы пыли, завернул за здание склада. Фыркнул и заглох мотор. Ладно, пошёл я докладывать командиру о выздоровлении. Хватит тянуть и откладывать сие мероприятие.
После докторов пришлось вернуться в штаб, доложить о полученном допуске к полётам. И сразу же отправиться на приёмку своего отремонтированного после жёсткой посадки аэроплана.
Память снова устроила выверт, и на этот раз я отчётливо знал, куда и как мне идти, кого я там должен встретить, с кем буду общаться и разговаривать. Отстыкованные крылья сейчас обклеивали в обтяжечной мастерской, а мой конечный путь лежит в сборочную. Длинное одноэтажное высокое здание мастерских внутри было разделено на большие просторные помещения свежими деревянными перегородками, сейчас остро пахнущими сосновой смолой. Все мастерские сообщались между собой широкими воротами, чтобы было удобно работать и перемещать громоздкие детали конструкций. Только кузница находилась в отдельном здании. Открытый огонь всё-таки, поэтому и разместили её чуть в стороне.
Иду, глаза разбегаются в разные стороны от обилия новых впечатлений. Как ни крути, а чужая память это одно, а своими глазами всё увидеть это совсем другое. Да и большинство изменений в роте произошло уже после попадания меня в госпиталь. Стой! Даже остановился. Это что? Получается, я только что впервые за всё это время окончательно и полностью слился своим сознанием со своим новым телом? Тяжко вздохнул, вот чего мне, оказывается, не хватало. Полного слияния. Ладно, осознал и осознал, можно дальше идти. Нечего на месте стоять, внимание к себе привлекать. А над только что произошедшим подумать нужно. Хотя, что тут думать? Вбить себе, в конце концов, в мозг, что я —  это не только моё сознание, но и моё, акцентирую, уже моё  тело. И нельзя их отделять одно от другого. Неправильно я делал. Даже голова от нахлынувших эмоций слегка закружилась. Вот и перехожу медленно из мастерской в мастерскую, любопытствую, да с людьми здороваюсь. Все заняты своим делами, но поприветствовать почему-то каждый считает свои долгом. Ну и мне поневоле приходится отвечать на каждый такой знак проявления уважения и внимания.
Чётко знал, что вот это механики и мотористы, а это солдатики, проходящие обучение в роте по определённым специальностям.
В механической мастерской перехватили, похвастались и доложили об уже отремонтированной и установленной на корпус колёсной раме. Люди искренне радуются выполненной работе, а мне стыдно. Ведь это по моей вине им работы привалило. То ли ещё будет в столярке. Насколько я помню, корпус моего самолетика — довольно-таки хлипкая конструкция из деревянного набора и фанеры. Сразу припомнилось, как в полёте вибрирует под ногами тонкий полик, как отдаётся в позвоночник зубодробительная вибрация от работающего мотора за спиной. И сиденье не располагает к комфорту. Оно жёсткое, тоже из фанеры, лишь обтянуто кожей. И без привязных ремней! Вот почему я вылетел из своего кресла вперёд головой! Впрочем, соврал, ремни были, просто из-за авиационной бравады старался в полёте не пристёгиваться. Не идиот ли? Интересно, мой пробковый шлем после встречи с землёй уцелел?
Сборочный цех. Здесь собирают в одно целое из многочисленных деталей наши аэропланы. Вот двое механиков обтягивают только что собранный корпус тканью. Наготове с кистями ждут солдатики. В ногах большие жестяные банки с клеем. Ткань будут пропитывать и таким образом приклеивать к деревянной основе. Потом, после высыхания, она стянется и дополнительно придаст жёсткости и прочности корпусу. Точно так же и крылья обтягивают, а потом лаком пропитывают. Можно корпус и покрасить дополнительно, но у нас этого стараются не делать, лишний вес получается.
Мой уже готов, стоит носом к воротам, ожидает, когда его выкатят на простор из тесного и душного помещения. Это он так считает, что тесное. И я с ним согласен. В небе лучше, там простор и свобода. А земля… Земля она такая жёсткая и твёрдая, зараза.
«Нечего на землю пенять, коли мастерства не хватает. Не по собраниям ходить надобно, а тренироваться больше», — приходит в голову здравая мысль, выдувая разыгравшиеся воспоминания. И тут же приходит понимание, что это за собрание и где оно находится. Как раз в том самом двухэтажном здании с белыми окнами, на втором этаже. И не просто собрание, а офицерское!
Погода на улице стоит отличная, ветра практически нет, поэтому мой аппарат скоро выкатят на улицу, подцепят к грузовику и отгонят в пока пустующий ангар на лётном поле. Уже там к корпусу присоединят крылья, закрепят растяжками и подготовят к облёту после ремонта. Сегодня уже не получится с вылетом, а вот завтра стоит попробовать. Если будет погода. И хочется, и страшновато. Это мой предшественник на этой хлипкой конструкции тяжелее воздуха вовсю летал и радовался, а мне она как-то доверия не особо внушает. Впрочем, ничего другого пока нет. Нам обещают прислать новые аэропланы, но обещанного, как говорят, три года ждут. А по слухам, сейчас идёт усиленное формирование новых авиарот и авиадивизионов. Так что, скорее всего, все новые аппараты уйдут туда, а нам же придётся так и довольствоваться этими. Ничего, запасных корпусов и крыльев на складе много, стеллажи плотно заставлены.
— Что, поручик, любуетесь своим «Фарманом»? — подошедший со спины командир остановился рядом, потянулся за папиросой, вовремя опомнился, досадно скривился и продолжил: — Предлагаю подышать свежим воздухом. Голова уже болит от этого запаха лака.
На улице потянул меня в сторону. Ого! Даже курилку успели оборудовать. Под густыми кронами лип и берёзок вкопали несколько скамеек полукругом. В центре бочка с песком, куда и бросают окурки. И никого, все делом заняты. Лётчики, похоже, все у самолётов, здесь пока никого из них не встретил. Впрочем, нас немного, кроме меня ещё пять человек, четыре офицера и прапорщик Миневич.
— Угощайтесь, Сергей Викторович, — командир протянул серебряный массивный портсигар.
Я потянулся было за папиросой, но тут же опомнился. Нечего травить свой молодой организм этой заразой.
— Что? Неужели бросили? — штабс-капитан удивился и звонко хлопнул крышкой. Крутнул колёсико зажигалки и, прикурив, выпустил струю синего пахучего табачного дыма. Я закашлялся, скривился и отступил в сторону полшага.
— Ох ты! Прошу прощения, поручик. Не сообразил. Но неужели и вправду бросили? Может, и мне своего «Фармана» покрепче о землю приложить?
— Да как-то пропало желание. И не тянет снова начинать.
— Одобряю и поддерживаю. А уж как наш доктор будет доволен, вы и не представляете. Да, Сергей Викторович, не расскажете, что у вас на посадке произошло?
И что сказать? Неужели никто ничего не видел? Да быть того не может, сколько народу на поле присутствовало. И после падения сразу набежали, я же помню. Получается, всё-то он знает, но по какой-то причине хочет послушать мои выводы. Тогда постараюсь не разочаровать командира:
— На посадку зашёл правильно, начал брать ручку на себя, выровнял аппарат и вот тут ошибся. Надо было его потихоньку отпускать, подводить к земле, а я затянул, потерял скорость — хотелось помягче приземлиться. Порыв ветра подбросил аэроплан вверх, скорости уже не было, потому и упал.
— Ну и какие выводы вы из этого сделали? — прищурился командир.
— Скорость нельзя терять. Аппарат лёгкий, поэтому обязательно учитывать ветер. Ещё можно было прибавить обороты мотору. Впрочем, это вряд ли помогло бы. Мотор слабый, не вытянул бы.
— Интересно. Сами всё обдумали или подсказал кто?
— Сам. Некому было подсказать.
— Удивили. Признаться, не ожидал такого критичного отношения к своим действиям. Всем бы так к себе относиться. А то возомнили себя повелителями неба. А оно шутить не любит. Хорошо, Сергей Викторович. Надеюсь, выводы вы правильные для себя извлекли. Летать готовы? Нет, то, что вас доктор до полётов допустил, я знаю. Другое спрашиваю. Вы к себе прислушайтесь, готовы в небо подняться? А то знаете, бывают такие случаи, когда боязнь после такого падения приходит…
— Если завтра погода будет, готов.
— Снова удивили. Раньше в вас, извините, гонору больше было. А сейчас разумная предосторожность и рассудительность появилась. Не обессудьте, если что не так сказал, но мне надлежит о готовности роты заботиться. Поэтому и обязан я этот разговор вести. Надеюсь, вы меня понимаете, Сергей Викторович?
— Совершенно с вами согласен, Роман Григорьевич. Понимаю, полностью понимаю.
— Да, изменились вы поручик после этой аварии, повзрослели, что ли. Что же, ступайте. Вы на поле сейчас?
— Да. Нужно посмотреть, как аэроплан к ангару доставят, да и потом присмотреть за сборкой.
— Да? — и штабс-капитан снова как-то удивлённо на меня глянул. — Не буду вас больше задерживать. Как освободитесь, зайдите в канцелярию. Возьмёте накладные, пойдёте на склад, получите новую лётную форму взамен испорченной.
— Слушаюсь, господин штабс-капитан.
— Ступайте, поручик. И без официоза, пожалуйста, мы же с вами оба лётчики.
Я посмотрел вслед удаляющемуся грузовику с прицепленным к нему аэропланом, весело пылящим и подпрыгивающим на неровностях дороги. Впрочем, дороги как таковой ещё не было, так, слегка обозначенное в примятой траве направление.
Вздохнул с досадой, сбил привычным жестом фуражку на затылок, вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб, запрокинул голову к небу. Фуражка каким-то чудом удержалась, не упала. В этом движении был особый авиационный шик, сбить её на затылок, а потом посмотреть вверх. Так, чтобы головной убор остался на затылке. Вот, мол, я какой лихой авиатор! Ещё раз вздохнул, чуть поправил фуражку и потихоньку потопал вслед за удаляющимся грузовиком, стараясь держаться примятой колеи под непрестанное пение жаворонка в бездонной синеве над головой. Кожаная подошва сапог проскальзывала на особо густых валиках смятой травы, заставляя напрягать ноги, голенища быстро покрылись пыльцой и пылью, потеряли зеркальный блеск и приобрели рыжевато-серый тусклый цвет. Сверху, прямо в фуражку жарило солнце, лёгкий ветер волнами гнущейся травы превращал поле в море, а под ногами испуганными мальками туда-сюда шныряли кузнечики. Если бы ещё не эти гадские пчёлы и надоедающие до раздражения слепни, то была бы вообще красота и райская идиллия.
На лётном поле я задержался до позднего вечера. Благо механики накормили. Сначала между собой втихаря погримасничали, что это я возле аэроплана забыл, а потом ничего, привыкли к моему присутствию. Зато я после того, как самолёт был полностью собран, сам всё лично проверил. И тут же объяснил впавшему в натуральный ступор от такого небывалого поступка техническому составу. Не то чтобы я никому не доверяю, но если сам всё проверю, то завтра мне спокойнее будет. Форму только жалко. От былого великолепия не осталось и следа. Как ни берёгся, а всё равно слегка измазюкался и измялся.
Ожидал за спиной понимающих ухмылок, что, мол, поручик после падения на воду дуть стал, забоялся, но ничего такого не было. К моему желанию отнеслись спокойно, с пониманием, поудивлялись, конечно, немного, но удивление быстро прошло, даже начали помогать с осмотром и отвечать на интересующие меня вопросы. А как без них, без вопросов? Нет, в школе мы, конечно, конструкцию изучали, как изучали и мелкий ремонт своими силами. Мало ли где сесть придётся из-за мелкой неисправности? А так хоть починиться можно будет своим силами и долететь куда нужно. Но сейчас я предпочёл узнать по возможности если не всё, то чуть больше положенного по наставлению. Мне на этом аппарате летать, значит, знать я его должен от резинового дутика на колёсах до последней расчалки. Кстати о дутиках. В мастерской я заметил, что многие колёса были спущены и аэропланы стояли почти на ободах. У меня-то, надеюсь, не так? Подошёл, попинал, проверяя накачку шин, чем вызвал весёлые усмешки и подначки механиков.
Вообще я заметил, что здесь, на лётном поле, царствуют совсем другие отношения среди личного состава. Нет той субординации, можно позволить себе неформальное общение. Да и вообще удивился довольному блеску и радости в глазах людей от проделанной работы, от причастности к авиации. Похоже, здесь одни фанаты собрались. Или люди, горячо желающие к ним приобщиться. Потому что кроме офицерского инженерного состава в расположении много младшего и рядового. А ещё, по разговорам, скоро кадеты на практику прибудут. Из городского кадетского корпуса.
Ближе к вечеру ещё раз запустили мотор, прогнали его на различных оборотах. Мотористы чего-то там послушали с умным видом, покрутили в его внутренностях и довольно доложили инженеру роты, что всё в порядке. А потом и я с ним перекинулся парой фраз. А как иначе?
— Что, господин поручик, не терпится в небо?
Инженер предпочёл придерживаться официальной формы обращения. Значит, и мне следует поступить так же.
— Если погода позволит, то с удовольствием завтра проверю аппарат в воздухе.
— Да? — скепсис инженера можно было намазывать ложкой. — Надеюсь, не так, как в прошлый раз? Впрочем, желаю вам удачи, Сергей Викторович.
И ещё раз скептически оглядел мой измятый, извазюканный повседневный китель. Ничего, сегодня отдам хозяйке, к завтрашнему утру будет словно новенький.
— Благодарю вас, господин штабс-капитан.
Странно, что это с нашим инженером. Неужели из-за поломки аппарата так обиделся? Раньше за ним такого пристрастия к официальности не наблюдалось. Коренной петербуржец — с отличием закончил Николаевское училище и по собственному желанию был направлен служить в наш авиадивизион. По слухам — сейчас готовится поступать в инженерную академию. Ладно, что мне с ним, детей крестить, что ли? Но пока буду чётко следовать букве Наставлений и Уставов. Так, на всякий случай.
Инженер ещё раз искоса на меня глянул и ни с того ни с сего обмолвился:
— Не ожидал я от вас такого энтузиазма, Сергей Викторович, не ожидал. Да-с. Впрочем, сие стремление к изучению техники похвально. — Развернулся и ушёл, оставив меня в лёгком недоумении.
Аэроплан руками закатили в ангар, навесили на ворота самый натуральный амбарный замок, сдали под охрану часовому. Тщательно отмылись, почистились, насколько это возможно. Впрочем, последнее касалось только меня, у остальных-то была сменная рабочая одежда. И своим ходом двинулись в расположение роты.
Уходил с сожалением. За день так и не удалось всласть надышаться запахами смятой травы под ногами, ароматами цветущего поля, смолистого дерева конструкций, окончательно досыхающего лака на отремонтированных поверхностях аэроплана, раскалённого металла мотора и бензина, который тоже пришёлся в тему и совершенно не нарушал общей гармонии. А потрескивание остывающего после пробы двигателя это вообще отдельная симфония!
Напоследок оглянулся на стройный ряд высоких брезентовых ангаров, на малюсенький по сравнению с ними домик метеостанции, на приземистую казарму аэродромного взвода охраны, похожую на переделанный товарный вагон.
Всё, теперь попасть на стоянку можно только с письменного разрешения командира. Правда, попробуй это объяснить деревенским коровам, свободно разгуливавшим по лётному полю. За ними, конечно, приглядывают пастушата из местных ребятишек, но им и самим интересно поглазеть на аэропланы, на технику, покрутиться между ангарами. Поэтому и оказываются страдающие от слепней животины в непосредственной близости к лётному полю. И сколько их не гоняют прочь солдаты охраны, толку от этого мало. Лишь бы на взлёте и посадке не попались…
А ребятня пользуется моментом и смотрит на технику и персонал огромными восторженными глазами. Присмотр за ними нужен. Нет, ничего они не утащат, но потрогать да в руки ухватить какую-нибудь деталь вполне могут, если не уследишь. А потом вдруг окажется, что обратно не туда, куда надо, положили. Но это всё днём, с наступлением вечера, когда жизнь на лётном поле замирает, почему-то и коровы смещаются далеко в сторону, поближе к городской окраине, к своим хлевам. Трава-то везде одинаковая. Значит, дело в самих пацанах.
От сегодняшнего присутствия в офицерском собрании еле-еле отговорился. Рано мне ещё такие испытания для неокрепшей психики. Одного аэродрома хватило. Набрался общения и впечатлений выше крыши. Хоть и старался больше слушать, чем болтать, а всё равно приходилось тем или иным образом участвовать в разговоре. Даже несколько раз удачно и в тему рассказал пару анекдотов. Народ сдержанно посмеялся, не зная, как отнестись к такому вольному обращению. Поэтому пришлось сделать правильные выводы и подождать с активным внедрением в местные реалии, чтобы не спалиться. А ещё нужно успеть зайти за накладными в канцелярию и попасть на склад.
Зато конструкцию своего «Фармана» я теперь знал практически досконально. А что там было знать? Одного взгляда с высоты своего образования, которое никуда не делось, и огромного практического опыта было достаточно. Мотор, правда, пока ещё казался тёмной лошадкой, но после завтрашнего вылета я обязательно посещу мотористов. Надеюсь, да что там надеюсь, уверен, что ничего сложного не увижу. Разберусь. Для чего мне это нужно? Во-первых, имеющихся воспоминаний явно недостаточно. Похоже, мой прежний реципиент придерживался несколько иной модели поведения и не был столь общителен с техническим составом. Да и, судя по всему, особенно по неприкрытому их удивлению, не горел желанием изучать матчасть своего аппарата. Летает и ладно, такое было отношение. А меня это не устраивает в корне, не умею я так к любимому делу относиться. Да и самолёт этот лишь на первое время сойдёт для меня, дальше я что-нибудь обязательно придумаю. Ведь недаром я через все мастерские прошёл, своими глазами на станочный парк посмотрел. Так что обязательно как-нибудь усовершенствую свой аппарат.

Глава 3

В канцелярии явно заждались. Впрочем, мне этого не показали и особого неудовольствия моей задержкой выказывать не стали, но витало, витало в воздухе что-то этакое, недовольное. Старший в кабинете офицер оторвался от изучения многочисленных бумаг на столе, стоило только скрипнуть входной двери, поднял голову, чуть-чуть склонил её к плечу, как бы изучая вошедшего, держа короткую паузу, как бы выказывая этой молчаливой задержкой своё неодобрение моему позднему визиту. Впрочем, задержка в хамство не перешла, можно и не особо обращать на это внимание. Что уж говорить — заслужил. Мог бы и пораньше прийти. Начальник не глядя протянул в сторону руку и каким-то чудом в ней оказалась серая папка с белыми завязками. Выпрямился, одновременно проделывая две вещи. Отодвинул массивный стул с высокой прямой спинкой и развязал тесёмки.
Поправляя указательным пальцем правой руки роскошные усищи, начальник левой мне протянул пару тонких листочков исписанной бумаги:
— Потрудитесь расписаться. Вот здесь, внизу. За порчу имущества и выдачу взамен нового. За испорченное вычтем из жалованья.
Даже бурчать не стал, молча согласился. Хорошо, что сразу озадачили, не пришлось в глупое положение по незнанию попасть. Кое-как накарябал перьевой ручкой свою, надеюсь, подпись. Времени ставить эксперименты с наработанными рефлексами не было, поэтому постарался в этот момент подумать о завтрашнем полёте — и рука сама выписала нужные каракули. Отдал листочки, с замиранием сердца подождал хоть какой-то реакции. Не дождался, никому проверять мои каракули на подлинность не захотелось. Оба листа были тут же бережно отправлены в бумажную папку и отложены в стол. Взамен мне протянули другие. Накладную на выписанное имущество.
— Поторопитесь, поручик, склад скоро закроют.
Пришлось последовать грамотному и, главное, своевременному совету. Вдруг из глубин памяти всплыло запоздалое знание офицерского этикета. Кивнул да звонко так прищёлкнул каблуками сапог, прощаясь. И похоже, до того лихо это у меня получилось, да и видимо совершенно не свойственно этому телу, что работники канцелярии даже оторвались от своих сверхважных бумаг и дел и подняли головы. Всё это время они очень усердно изображали активную работу и не обращали на моё кратковременное присутствие ни малейшего внимания, словно и не было посторонних в кабинете канцелярии. Или и впрямь бумажной работы хватало, а я тут по старой ещё той привычке на них бочку покатил? Не знаю, да и не моё это дело, у них свой начальник есть, поэтому упрячу-ка я поглубже свои скороспелые предположения.
Прикрыл за собой дверь и заторопился. Вдруг и впрямь склад закроется?
Квартиру, ключи и поздний для меня ужин я даже не буду вспоминать. Как и затянувшуюся беспокойную душную ночь. Практически бессонную, несмотря на мою сильную усталость. Уже перед самым рассветом забылся в тревожном коротком сне — снова летели навстречу золотистые стволы сосен, о чём-то пустяковом и одновременно важном неразборчиво лопотала дочь, с ласковой и печальной улыбкой прощалась навсегда супруга. «Всё!» — пришло отчётливое осознание необратимости расставания. Открыл глаза с саднящей, медленно истаивающей болью в груди, со следами слёз на мокром лице. Распрощались окончательно. Отныне я принадлежу целиком и полностью только этой реальности. Сразу стало легче на душе, отпустила двойственная неопределённость, словно опустился между нашими мирами некий невидимый барьер.
После лёгкого, скорее даже символического для меня, завтрака за хозяйским столом облачился в отчищенный и отглаженный мундир, поспешил на построение. Узел с полученными со склада вещами я вчера оставил в караульном помещении. Очень уж тяжёлым и неудобным он получился. Новая кожаная куртка, такой же кожаный шлем, простые хлопчатобумажные галифе и почему-то сапоги. Зачем мне ещё одни сапоги? И ещё кое-какое хэбэшное барахлишко. Что мне, ради этого узла извозчика нанимать? Нет уж, не такое великое у меня жалованье, чтобы его по всяким пустякам тратить. А тючок прекрасно меня и в расположении роты дождётся, тем более начальник караула почти не возражал. А почти в нашей службе не считается.
Кожаную сбрую, то есть куртку и шлем, положено держать при аэроплане. Это неотъемлемый атрибут именно техники, а не лётчика. Вот сегодня как раз и отнесу новое имущество в лётный ангар. Старое, так понимаю, списали после моей аварии. А куда списали-то? Ладно, шлем — вряд ли он мог пережить такую горячую встречу с землёй, потому как из пробки сделан, лишь сверху кожей обтянут, а куртка? Похоже, кому-то она срочно понадобилась. Потому так быстро и легко её списали. И не удивлюсь, если скоро в городе кто-то будет щеголять в лётной одёжке. Или я по старой памяти наговариваю на вещевиков? Ещё бы не наговаривать, если за эту куртку из моего жалованья что-то там вычли. Кстати, я так и не посмотрел, сколько именно вычли, не до того мне было. А жаль. В дальнейшем необходимо более серьёзно подходить к таким делам. Если с меня вычли, то должны были бы за мной и оставить. Моя явная плюха. То на извозчике пытаюсь сэкономить, то прямо-таки на глазах превращаюсь в мота и транжиру своего личного имущества. Пойти вернуться и разобраться? Впрочем, я уже свой автограф на бумагах оставил, так что поздно трепыхаться. Потому с меня так быстро подписи и затребовали, чтобы не успел осмотреться, да ещё закрывающимся складом внимание отвлекли. Что же, вот мне и первая наука на будущее.
Утреннее построение и развод на занятия прошёл уже не так болезненно тревожно, как моё вчерашнее посещение расположения авиароты. Похоже, мой ночной сон что-то изменил во мне, в моём отношении к этой реальности. Вот и славно, а то я уже сам устал от странных вывертов собственного сознания. Пора бы отбросить всё лишнее в сторону и начать новую жизнь. Сколько можно мучиться? Который раз за последние дни прихожу к решению, что уже всё, хватит одновременно двумя мирами жить, и пока никак не выходит, всё равно что-то да проскакивает из прежних воспоминаний. И как ни больно с ними расставаться, а нужно. Мне сейчас больше пригодилась бы настоящая прошлая память. Впрочем, у нас бы сказали по-другому, более точно определяя моё нынешнее состояние: «Сколько можно ерундой страдать? Ты офицер или где?» И это ещё самое мягкое и удобочитаемое выражение. Литературное, так сказать. Хотя, если мне свыше решили оставить эти воспоминания, значит, это для чего-то нужно?
Что же, придётся перестать бороться с самим собой, принять всё происходящее как должное и начать соответствовать высокому званию русского офицера. Лишь бы первое время никто не лез с бестолковым сочувствием, маскируя им своё праздное любопытство.
Правда, стоит отдать должное такту моих сослуживцев. С лишними вопросами никто не приставал, любопытствующие если и были, то они никак не проявили себя. А вообще очень интересно на присутствующих посмотреть. Форма одежды у всех разная, у кого какая. Мундиры военные и гражданские, полевая, куртки кожаные и набивные, чёрные комбинезоны механиков — чего только нет, глаза разбегаются от разнообразия. Артиллерийские эмблемы соседствуют с морскими якорями, много пехотных знаков, таких же, как и у меня самого. Хромовые сверкающие сапоги перемежаются ботинками и мягкими полусапожками. Разнообразные фуражки соседствуют с пилотками и папахами, кортики, палаши и сабли сверкают позолотой. Неужели ещё нет единой формы? И, кстати, а где моё личное оружие? Что-то я его не нашёл в снимаемой мной комнате. Надо будет сегодня же прояснить этот вопрос.
Сразу после построения в числе самых расторопных или торопливых заторопился к машине. Нет никакого желания задержаться и поболтать с офицерами. Закинул узел с вещами в кузов грузовика, сам перелез через борт в компании механиков и лётчиков, перебрался ближе к кабине. Водитель с помощью кривого стартёра запустил мотор, заскочил в кабину и, перегазовав, резким рывком тронулся, вызвав законное возмущение пассажиров. Кое-кто не удержался на узких деревянных скамейках, завалился назад, на соседей, и образовал на дне кузова этакую кучу малу.
— О, вот и мои новые сапоги! — рядышком примостился Вознесенский, покосился с намёком на плотно увязанный тючок с вещами. Вытянул из кармана портсигар, раскрыл и достал папиросу. Не успел поднести её ко рту, как нас снова тряхнуло. Бедолага тут же прикусил язык, выругался и так же крепко, как и я, вцепился в крышу грузовика при очередном прыжке на неровности поля. И сразу же несколько раз сильно хлопнул открытой ладонью по крашенной в защитный цвет фанере. — Эй, Матвеич, дави на педаль тише, не дрова везёшь!
Само собой, в ответ ничего вразумительного не прозвучало, но тому, что поручика явно услышали, свидетельствовало сразу же стихшее завывание двигателя. И грузовичок пошёл медленнее и уже не прыгал по неровностям поля резвым зайчиком, а почти плавно и солидно переваливался с боку на бок.
Вот вроде бы ровное на первый взгляд поле, а быстро ехать невозможно. А взлетать тогда как с него? Как разбегаться и садиться аэроплану? Посмотрим. Память подсказывает, что никаких проблем с этим не возникало. А почему так, даже не задумывался ранее. Вроде бы как специально укатывали полосу для взлёта и посадки.
Вот и наши ангары. Часовые уже сняты, кое-где копошатся служивые, некоторые ворота-шторки распахнуты настежь. Грузовичок притормаживает пару раз по требованию, пыхтит, ворчит, нетерпеливо дожидаясь, пока очередная группка механиков покинет его низкий борт. Грузоподъёмность и объём кузова не впечатляют габаритами, поэтому он быстро опустел. Остались лишь мы с Андреем. А автомобиль радостно и облегчённо рванулся к зданию метеостанции. Там будет общий сбор пилотов эскадрильи.
Начали выгружаться, и только сейчас я вспомнил про так и валяющийся сиротливо под ногами тючок. Надо было перед своим ангаром попросить остановиться и выгрузить его… Забыл в суете. Ладно, придётся на своём горбу тащить. Ничего, управлюсь, тут недалеко. И кстати:
— Андрей, а почему твои сапоги-то?
— А чьи же ещё? Твои-то, что на тебе были, порезали. Вместе с галифе. А жаль, знатные они у тебя были, кавалерийские. Тут же, на поле, когда тебе шины на ноги накладывали, и порезали. Иначе не снять было. И выкинули их. Забыл, что ли? А-а… — тут же растерялся и смутился. Видимо вспомнил, что я без сознания тогда был. Но быстро опомнился и продолжил с задорным напором: — Я тебе новые взамен порезанных купил и отнёс в госпиталь. И брюки и сапоги. Как бы ты оттуда после выписки до квартиры добрался? Босиком при форме или в казённых тапочках? А верный товарищ о тебе позаботился, цени! — И как бы между прочим добавил: — Так что мне компенсация положена. Вот сапогами и возьму.
И заливисто рассмеялся.
Я только хмыкнул в ответ:
— Да забирай, не жалко. Только зачем тебе вторая пара? — И потянулся к узлу.
— Ты что? Я же пошутил! — перехватил мою руку Андрей. — Даже не думай, иначе обижусь. — И тут же лукаво усмехнулся. — Впрочем, ты можешь сегодня вечером нам пару французского красного на стол выставить в собрании, я не откажусь.
— Выставлю, договорились. Сегодня или в следующий раз, но обязательно выставлю.
Нет, не готов я ещё к такому плотному общению. Не успеваю за быстрыми сменами чужого настроения, за оборотами речи, за сменой поведения. Привыкать необходимо быстрее, а то наверняка окружающим меня людям странным кажусь. Даже мой друг иной раз после своих шуток поглядывает как-то настороженно, удивлённо, что ли. Моей ответной реакции удивляется? Или её отсутствию? Ладно, просто нужно немного больше времени на полную адаптацию. Память реципиента одно, а личные впечатления и реакции — совсем другое.
Расселись в курилке. Один в один такая же, что и у мастерских, только размерами чуть больше. А-а, припомнил, почему. Именно здесь и происходят так называемые предполётные указания и межполётный разбор. Ладно, летом, а зимой как же? Впрочем, до зимы ещё времени много, начальство что-нибудь придумает. А пока есть время оглядеться.
Я вчера немного ошибся, издалека плохо было видно, что это за домик на невеликом холме, похожий на товарный вагончик. А это как раз и есть с одного входа метеостанция, а с другой стороны караульное помещение аэродромной охраны. Там даже своя курилка небольшая организована, как раз отдыхающая смена крутится, дымит папиросами. За домиком прямоугольный сруб небольшой часовни, побеленной известью, с крестом на маленьком куполе. Чуть сбоку, в стороне от домика, почти у подножия холма выкопан большой погреб, рядом с которым пост с часовым. И высокая, метров десяти, мачта на металлических тросах растяжек с огромным полотнищем обвисшего безвольно флага. Ветра-то нет.
Грузовичок пропыхтел ещё несколько раз туда-сюда, народу у ангаров прибавилось, выкатили аэропланы, механики начали суетиться вокруг них. И в курилке добавилось офицеров, завязался весёлый непринуждённый трёп ни о чём. Правда, без моего участия. Все шестеро пилотов собрались, доктор присоединился к нашей тёплой компании, метеоролог. Командира и инженера ждём. Потихоньку рассматриваю собравшихся. Судя по всему, со всеми у меня ровные приятельские отношения были. Останутся они такими или нет дальше, посмотрим. А пока, на первый уже лично мой взгляд, люди как люди, офицеры как офицеры. Самое главное, врагов и недоброжелателей среди них нет. Такая у меня появилась уверенность. Пока поверю.
Андрей что-то смешное рассказывает, вызывая периодически весёлый смех собравшихся. Задымили папироски, пришлось отодвинуться и пересесть в наветренную сторону.
— Поручик, вы что, после госпиталя курить бросили? — тут же заметили моё демонстративное движение окружающие. И самый молодой из присутствующих в курилке не удержался от любопытства и вопроса. А глаза-то как горят от интереса.
— Правда, прапорщик, правда.
— Как же так, Сергей Викторович? Разве так можно? А традиции? — растерялся Миневич. Да и остальные присутствующие примолкли, вроде и в стороны смотрят, но я спинным мозгом чую, что всё внимание ко мне приковано.
— Понимаете, Николай Дмитриевич, у меня в госпитале было достаточно времени над этим подумать…
А народ-то снова глаза в сторону отвёл. Каждый из них где-то в глубине души не желает оказаться на моём месте в той аварии. Нет, это не страх и не боязнь полётов, иначе бы не летали, просто неосознанная опаска. Отсюда из этой опаски и происходит вся показная авиационная бравада, традиции эти надуманные, дабы показать свою избранность и бесстрашие… Папироски, усы, бороды, позёрство. Скоро начнут в кожаных куртках по городу ходить…
— Решил, нечего здоровье папиросами гробить. Лёгкие у меня одни, других не дадут. Традиции же… Всё должно быть в меру и к месту. Мне вот в госпитале пришлось усы сбрить. Да-да, не удивляйтесь, сбрили, потому как волосы могли в рану на лбу попасть…
Взгляды офицеров переместились на мой изуродованный шрамом лоб, вильнули в стороны. А в курилке-то все примолкли, к нашему разговору внимательно прислушиваются. А то, что это я сам их сбрил, когда немного окреп, так это совсем другое дело и никого оно не касается. Продолжу.
— Это новые отросли за время вынужденного безделья. Но знаете, подумываю их тоже сбрить. Без усов лучше. Отвык я как-то от них.
А почему все взоры переместились на доктора? Это что, настолько выбивается из моего прежнего образа то, что я только что произнёс? Ведь намеревался же молчать, так нет, принесло с вопросами этого прапорщика, пристал, как банный лист к одному месту. Теперь наверняка слушок по роте разнесётся, что после аварии и удара головой о землю у поручика мозги повредились. Да и ладно. Скоро всем не до меня будет, Первая мировая на носу… А вот и командир. Скорее бы в небо, там никто с вопросами не пристанет…
Новая, необмятая кожаная куртка стоит коробом, затрудняет движения. К шлему механики тут же привинтили авиационную эмблему, прикрутили офицерский знак. Для знака места на тулье не хватило, пришлось его почти на макушку крутить. Эмблема больно много места занимает. Двуглавый орёл держит в лапах перекрещенные меч и пропеллер. На груди птицы в круге стилизованная буква «Н», Николай, выходит. Затянул ремень под подбородком, кое-как справившись с неразработанной пряжкой, нашарил глубоко под креслом привязные ремни, вытянул их наружу, вызвав неподдельное удивление механиков. Ничего, привыкайте к моим новым странностям. Ох, чую — слухов ещё больше разнесётся. Да и ладно, одним больше, одним меньше. Отныне без ремней никуда. Кстати, а почему у нас парашютов нет? Вроде бы как их уже должен был Котельников изобрести? Позже поинтересуюсь.
За спиной затарахтел роторный семидесятисильный «Гном», фанерный корпус задрожал, завибрировали, загудели расчалки. Ещё раз на всякий случай покрутил ручкой управления, посмотрел, как ходят элероны, оглянулся на руль высоты. Подвигал педалями. Работают свободно, ход лёгкий. Хватало случаев попадания разнообразного барахла под педали и тросы, приводящего к их заклиниванию. Выпускающий механик дал отмашку, разрешая движение, и тут же побежал к левой законцовке крыла. Так и порулил к укатанной взлётной грунтовой полосе, сопровождаемый с двух сторон механиками.
Видимость вперёд никакая — высоко задранный нос фанерной гондолы закрывает горизонт, приходится наклоняться вбок и так пытаться что-то рассмотреть. Кабинка двухместная, второе место впереди предназначено для наблюдателя, но у нас их пока нет. Всё обещают прислать кого-нибудь из Гатчинской авиашколы, но пока так никого и не дождались. И хорошо, что не дождались. Вряд ли при моей аварии кто-то смог бы уцелеть на переднем сиденье. Его же всмятку разбило от удара о землю, в щепки.
Развернулся с помощью механиков в начале полосы, заодно они и в роли тормозов выступают. Встали впереди крыльев, упёрлись в них руками, держат, не дают катиться. Натянул на глаза очки-консервы, поправил перчатки-краги на руках, размял пальцы, глянул вперёд, по сторонам.
Коров поблизости не наблюдается, взлёту ничего не мешает. Погодка как на заказ — ветерок слабый, почти строго встречный. Над головой чистое небо, до горизонта ни облачка, значит, и болтанки не будет. Это уже к полудню пойдёт активный прогрев почвы, появится турбулентность и начнёт образовываться кучёвка. Чуть впереди и слева у ангаров народ стоит, смотрит на готовящийся к взлёту аэроплан. За мной наблюдают? Придётся постараться не разочаровать любопытствующих.
К собственному удивлению, никакого мандража перед полётом у меня не присутствовало. От слова вообще. Ну не испытывал я страха от своего первого полёта. Был уверен в своих прежних навыках, да и многочасовой опыт на более продвинутых самолётах давал твёрдую уверенность в своих силах. Нечего раздумывать. Рукоятку газа плавно вперёд до упора — за спиной довольно затрещал моторчик, набрал обороты, даже тряска пропала. Дал отмашку руками, и механики отпустили крылья, отскочили в стороны, пригнулись, что-то крикнули неразборчиво. Да что тут разбирать-то? И так понятно, что удачного полёта пожелали.
«Фарман» рванулся вперёд!
Ага, я тоже это хотел бы увидеть. На самом деле он начал медленно разгоняться по укатанному взлётному полю, всё наращивая и наращивая скорость. Все неровности грунта жёстко ощущались, гм, позвоночником. Пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не прикусить язык от тряски. Словно на телеге еду. Наконец на педалях и ручке управления появилось хоть какое-то сопротивление, проявилось ощущение аэроплана, слияние с ним. Господи, что за неповоротливое бревно! Зато тряска практически пропала, колёса ещё катятся, но крылья вполне уверенно начали опираться на воздух.
Расслабил кисть, чуть отпустил руку, поднимая хвост и придерживая ручку пальцами, выровнял аппарат по курсу педалями, бросил быстрый взгляд на курилку. Командир смотрит. Скорость на глазок километров тридцать-сорок в час. А в верстах сколько будет? Потом пересчитаю. Вообще-то пора уже отходить от километров и на вёрсты переключаться.
Прыг, прыг и зависание. Ещё короткий прыжок, прощальный пинок земли снизу в пятую точку, словно для придания вертикального ускорения, и я подхватываю аэроплан, удерживаю его в воздухе, тут же парирую возникший крен. Ох, до чего же он дубовый!
Трава плавно уходит вниз, скорее не из-за тяги «мощного» двигателя, а из-за естественной кривизны Земли. Приборов никаких нет, всё приходится определять на глазок. Высота уже метров двадцать, можно прибрать обороты двигателя. Ещё чуть-чуть, вот так будет в самый раз. Интересно, какова скороподъёмность? Два, три метра в секунду? Или меньше? А если бы впереди наблюдатель сидел? Вообще бы еле взлетели? А-а, пустое, главное, я лечу!
Аппарат медленно карабкается ввысь, встречный ветер вжимает щёки, по губам больно лупит забравшийся на высоту какой-то жук, а моё сердце поёт от восхищения этим непередаваемым ощущением свободного полёта!
Однако пора разворачиваться. Высоты хватит, на глазок метров сто пятьдесят — двести, болтанки нет, полёт спокойный. Мотор тарахтит за спиной ровным баском, придаёт уверенного оптимизма настроению. Ручку влево, скольжение убираю правой педалью, чувствую, как начинает сопротивляться набегающий поток воздуха, бьёт по педали, старается вернуть плоскость руля направления в нейтральное положение. Нет ни триммеров, ни бустеров, сплошное удовольствие и непередаваемые ощущения от прямого физического управления. А если попробовать чуть-чуть помочь развороту и увеличить крен? Хоть и не положено так делать по Наставлению, но за руку меня никто не схватит, рядом тоже никого, так что я теряю? А навыки нарабатывать необходимо, времени впереди мало осталось. От моих собственных умений моя же жизнь и будет напрямую зависеть!
Ручку круче влево и…
Теперь понятно, почему в Наставлении развороты в воздухе рекомендовано выполнять с малым креном, с помощью педалей, а лучше вообще без крена. Потому что стоило мне лишь только подумать о желании слегка круче наклонить аппарат влево, как он сразу же начал неудержимо заваливаться в ту же сторону. Говорю же, инертный! Да ещё и начал нос заметно вниз опускать. Пришлось срочно парировать коротенькими движениями ручки управления на себя и вправо эти возникающие моменты, одновременно прибавив обороты мотору. Хорошо ещё, что прежнего опыта ручного пилотирования у меня выше крыши и неба — справился. Зато как здорово было ощущать буквально повисший на ручке «Фарман»! А если попробовать развернуться в другую сторону?
Э-э, нет, пора притормозить с экспериментами! Это всего лишь облёт авиатехники после проведения восстановительных работ по ремонту после неудачного приземления! Именно так мне было указано командиром и инженером в полётном задании.
Приземлюсь, отчитаюсь, выполню ещё один полёт, тогда и опробую это фанерное чудо в полной мере. А пока на первый раз довольно.
Делаю второй разворот уже более уверенно и почти не задумываясь о координации, беру курс на белый квадрат аэродромной часовни. Прибираю обороты, аэро план самостоятельно плавно опускает нос, начинает планировать, набегающий поток воздуха весело шипит в тросах, тёплой ласковой ладошкой бьёт по лицу, безуспешно старается забраться под кожаные уши шлема. Проверяю направление и силу ветра по положению полотнища флага на мачте рядом с домиком охраны. Штиль, флаг сейчас вяло висит возле самой мачты, даже не трепыхается. Доворачиваю в торец посадочной полосы, пора уменьшать вертикальную скорость. Добавляю оборотов мотору, двойным движением ручки управления придавливаю взбрыкнувший было вверх аппарат и вхожу в привычную мне глиссаду. Сейчас эта траектория никак ещё не называется, пилоты садятся так, как умеют и как бог на душу положит. Всё зависит от личного мастерства.
Только вхожу на удалении полуверсты от первых деревянных полосатых щитов, которыми и обозначена через равные промежутки наша взлётно-посадочная полоса.
У земли идеальные для посадки условия. Штиляра!
Вот и торец полосы.
Ручка газа на упор, мотор расслабленно и с явным облегчением тихонько фыркает за спиной, шелестит пропеллер, набегающий поток воздуха уже не шипит в стойках и расчалках, но тем не менее надёжно держит аппарат в воздухе.
Плавно приближаюсь к укатанному грунту, одновременно с продолжающимся падением скорости начинаю плавненько и осторожно брать ручку на себя. Широкий нос кабины закрывает горизонт, и я привычно переношу взгляд влево вперёд. Мягкое касание с раскруткой колёс, ручку так и продолжаю удерживать в том же положении, не отпускаю. Аэроплан стремительно теряет скорость, и я ещё подтягиваю ручку на себя, разгружая колёса и придавливая хвост к земле. Нет никакого желания из-за какой-нибудь неровности скапотировать носом. На этой модели не предусмотрены противокапотажные лыжи, приходится только на собственное мастерство и рассчитывать. Впрочем, не особо эти лыжи-то и спасают. Центр тяжести находится почти в центре масс, как и фокус, создавая пилоту весь букет трудностей при пилотировании, что в небе, что на посадке. Это я сразу для себя крепко уяснил в этом полёте… Может, для этого времени этот аппарат и считается устойчивым и легкоуправляемым, но только для этого.
Чёткая посадка, как учили. Впрочем, и условия для посадки лабораторные. Ветра нет, воздух ещё не прогрелся, поэтому и тепловой воздушной подушки под крыльями не образуется. А вот во втором полёте нужно быть повнимательнее. Как раз все эти дополнительные факторы и могут возникнуть. Да что могут, обязательно возникнут. Ничего, справимся.
Рулю на стоянку, прямо в руки набежавших механиков. Разворачиваем совместными усилиями аэроплан, и я глушу натрудившийся мотор.
На удивление, ни кожаная жёсткая, стоящая коробом куртка, ни такое же жёсткое и твёрдое сиденье под моей пятой точкой, ни плохой обзор земли с моего рабочего места — ничто не может перебить этого захлёстывающего восторга, этого обилия впечатлений от вроде бы как первого самостоятельного в этой новой жизни полёта. До сих пор в ладони приятная тяжесть аппарата.
Сжимаю кулак перед лицом, кручу его в разные стороны. Вот только сейчас в этом кулаке было всё. И моя собственная жизнь, и допотопный фанерный биплан, и непередаваемое удовольствие от полёта. Нет, вы только представьте, вот в этой руке находился весь самолёт, через эти пальцы я мог прочувствовать его малейшее движение и намерение, вот этой самой рукой я держался за небо… Хочется кричать от восторга.
Стоп, стоп, стоп. Из какого ушедшего будущего вернулись давно забытые воспоминания? Восторг и эйфория. Знакомые чувства после самостоятельных полётов. Раньше когда-то, давным-давно, в далёкой-далёкой молодости точно такие же ощущения испытывал, и вот они возвратились из канувшего в лету забвения прошлого. А сейчас это прошлое превратилось в настоящее. Прекрасное настоящее. И здесь, в этом не таком уж и маленьком фанерном самолётике с ручным допотопным управлением, с дохленьким моторчиком в семьдесят чахлых лошадок, без каких-либо приборов вообще я на короткий срок сроднился с небом. Это непередаваемые ощущения.
И чётко понял. Всё, я полностью слился сознанием с телом после этого вылета, перестал воспринимать его словно временный подарок, стал с ним единой частью. Так что теперь будем жить! Столько, сколько отме рено!
Обрадованные механики готовили аппарат к повторному вылету. Ещё бы им не радоваться. Замечаний нет, все узлы работают нормально. Можно дозаправить и снова отправить аэроплан в небо. И заняться своими делами. Ну а мне необходимо сначала доложиться командиру и инженеру роты. Без их разрешения меня в полёт не выпустят.
Стянул краги, скинул с плеч куртку, перекинул её через нижний трос руля высоты, расстегнул пряжку шлема, снял. Ух, как хорошо. Всё-таки здорово вспотел — волосы мокрые. Повертел головой, куда бы его приспособить, этот пробковый котелок, чтобы просох от пота? На будущее надо бы подшлемников себе пошить. Пропустил ремешок через тот же трос, застегнул — пусть пока так повисит. Поймал удивлённые взгляды своих механиков, подмигнул в ответ. Пусть начинают появляться новые привычки и традиции.
До курилки дошёл неспешным шагом, заодно и остыл после полёта и утряс впечатления в голове.
— Господин штабс-капитан…
— Сергей Викторович, мы же договаривались. Между собой без официоза, тем более на лётном поле. Здесь мы с вами просто лётчики.
— Извините, после госпиталя заново приходится ко многим вещам привыкать.
— Да, это заметно. Поэтому вы и сегодняшний завтрак со вчерашним ужином в офицерском собрании пропустили?
И я вспомнил. У нас вообще-то трёхразовое казённое питание в столовой. Даже не подумал, точнее не припомнил об этом. Очередная промашка.
— Роман Григорьевич, как на духу скажу. Испугался вчера любопытных расспросов, сочувствия и участия. Да и захотелось одному побыть. А завтрак… Так я же у хозяев столуюсь.
— Понимаю, всё понимаю, но наш доктор этого как раз может и не понять. Так что вы уж перед следующими полётами постарайтесь и ужинать и завтракать в собрании. Хорошо?
Кивнул в ответ. А что говорить-то? Не знаю. Надеюсь, и так сойдёт. Сошло.
— И как слетали? Аэроплан в порядке?
— Замечаний нет, всё нормально.
— Это хорошо, что замечаний нет, инженер доволен будет. Да вот он идёт, сейчас сами ему и расскажете. А пока его дожидаемся, вы мне расскажете, как это вы так лихо сели? Что-то раньше я за вами таких успехов не замечал.
Вот спасибо предшественнику. Сколько ещё меня подводить можно? Теперь придётся как-то оправдываться. Ладно, сошлюсь на то, что у меня было много времени на переосмысление своего лётного опыта. Заумно? Да нифига, прокатит!
И прокатило. Только командир вряд ли мне сразу так и поверил. Ничего, сейчас ещё разок слетаю, только отлечу подальше, есть же здесь какие-нибудь зоны для пилотирования? Постепенно начну приучать окружающих к правильному и нужному мне о себе мнению. Ох, как завернул. Сам-то понял, что подумал? Вроде бы понял. Короче, нужно работать на собственный авторитет.
Хорошо, что не задал вопроса о пилотажной зоне. Не было здесь ничего подобного. Отлетел от аэродрома подальше и крутись себе на здоровье, если нет другого задания. Да по сторонам поглядывай в оба глаза. А то прилетит такой же любитель, да по закону подлости заберётся на ту же высоту, и ага. Земля, она такая твёрдая и ошибок не прощает. Это я точно знаю. Только над городом запрещено летать. С личного разрешения губернатора только можно и то по праздникам. Опасаются обыватели ненадёжной техники.
Инженер выслушал молча мой короткий рапорт, даже вопросов не задал, лишь кивнул одобрительно в конце и повернулся к командиру, показывая этим движением явное окончание разговора. Неуважительно? Может быть, но не уверен. А раз не уверен, то и задираться не стану. Глупо это будет выглядеть. Какие-то у меня с ним отношения… Напряжённые, что ли? Ещё вчера явную неприязнь в коротком разговоре ощутил. И ничего сразу так не вспоминается. Ладно, это позже обдумаю. Или у Андрея поинтересуюсь таким его странным поведением.
Развернулся и шагнул прочь из курилки. И натолкнулся на входящего в скамеечный круг доктора.
— Сергей Викторович, как самочувствие?
— Отлично, Павел Антонович, отлично. Ничего не болит, чувствую себя просто великолепно.
— Голова там в небе не кружится? Во рту сухости не наблюдается? Кашля не было?
— Нет, ничего такого не было.
— Хорошо, поручик, хорошо. Вы куда так торопитесь?
— Хочу ещё разок слетать, пока погода хорошая.
— Осторожнее там. И за самочувствием следите. Если что, сразу возвращайтесь, не геройствуйте.
— Буду следить. Простите, Павел Антонович, мне пора.
— Ступайте, голубчик, ступайте.
Краем глаза видел внимательно прислушивающихся к нашему разговору офицеров. Да и ладно. Что это все вокруг меня крутятся? Что такого во мне необычного? Простой я поручик, простой, как только что пролаченная фанера на моём «Фармане».
Перед вылетом кое-как убедил механиков не сопровождать аэроплан до взлёта. Куда и как рулить, я теперь знаю, ничего сложного в этом деле не вижу. А полосы для взлёта за глаза хватит, даже если без искусственных тормозов обходиться. Пришлось надавить офицерским авторитетом и взять все будущие проблемы на себя. Если они будут, конечно.
Убедился, что никто и ничего не мешает рулению, и дал отмашку. Тут же механики убрали колодки из-под колёс, разбежались в стороны. Встрепенувшийся моторчик толкает аппарат вперёд. Никто и ничего не мешает рулению. А механики так и сопровождают меня по бокам, хорошо хоть соблюдают уговор и не держатся за плоскости. Ну и ладно. Разворачиваюсь в начале полосы, выравниваю аппарат по курсу и даю максимальный газ. Почему-то в этот раз даже быстрее разгоняюсь. И отрываюсь от земли прямо напротив курилки со стоящими офицерами. Плавным разворотом с набором высоты увожу самолёт в сторону. Крен держу небольшой, градусов десять-пятнадцать на глазок. Как приборов-то не хватает! Хоть стакан перед собой ставь. А что, это идея. Будет цирк в небе. Да ещё можно его разградуировать…
Ну, стакан это перебор, само собой, а вот что-то подобное стоит придумать. А что на других аэропланах роты установлено? Надо будет посмотреть. У нас же не только «Фарманы» есть. Как-то я раньше об этом не задумывался. Что в Гатчине на них летал, только на пятнадцатых, что здесь, в роте, но уже на двадцатых. И другого аэроплана мне не нужно было. А ведь командир что-то такое мне предлагал — пересесть на другой самолёт. А я отказался, дурень.
Вверх забираться не стану, высоты в несколько сотен метров достаточно. Вот теперь покрутимся, повиражим для начала. После чего восходящая и нисходящая горка. На что-то более серьёзное я пока не замахиваюсь, слишком мал у меня опыт управления этим аппаратом. Вот освоюсь, тогда и подумаю, что на нём можно сделать. И стоит ли что-то делать. Машина откровенно слабая, конструкция хлипкая, даже сейчас слышно, как тяжело стонут от напряжения расчалки и играет обшивка крыльев. И моторчик ни о чём. Как на такой машине воевать? Сколько можно взять бомб? Килограммов сто, двести? А если впереди наблюдатель сядет, да ещё и пулемёт поставят? Всего ничего и останется. Это же сколько разбегаться придётся с полной загрузкой…
Забрался повыше и покрутился с максимальным креном, который только смог удержать и с которым смог справиться мотор. Нет, аппарат, конечно, хорош для этого времени, но мне бы что-то более современное. Надо поинтересоваться у командира. Только не сразу, сначала докажу, что летаю хорошо и грамотно, авторитет завоюю, который явно потерял после неудачной посадки, в среду вживусь. И времени на всё это у меня очень мало. Сколько? Два месяца? Ничего, справлюсь.

Глава 4

К ангару подкатился по инерции на выключенном моторе, а там меня за крылья поймали механики, сразу же развернули хвостом ко входу и зафиксировали колёса колодками. Всё, сегодня полёты для меня закончены. Отлетался. Сейчас освобожу кабину, а в ангар его и без меня закатят.
На удивление полёт прошёл ожидаемо спокойно. Почему на удивление? Ожидал хоть какой-то болтанки от прогревающейся земли и быстро развивающейся облачности, но немного тряхнуло лишь в тот момент, когда под крылом неспешно проплыл широкий овраг. Самолёт сначала немного просел, а потом словно вспух на мягкой подушке.
Вот и все сегодняшние сюрпризы, даже посадка неожиданностей от прогретого грунта не добавила. А может быть, это спокойствие происходит от невеликих скоростей этого времени? Может быть, может быть.
Развешиваю куртку со шлемом на тяге руля высоты, командую личному составу построиться в тени ангара. Два механика, прапорщик и унтер смотрят на меня как на идиота, но команду выполняют беспрекословно. К ним пристраивается солдатик-ученик и оказавшийся рядом водитель грузовичка. Наверняка про себя костерят меня на все лады, списывают доселе невиданные причуды на последствия травмы головы. Ох и пересудов будет сегодня на аэродроме. Ничего, кто тут старший начальник? А его, то есть мои, приказы не обсуждаются, а беспрекословно выполняются. Пусть начинают привыкать, скоро эта привычка нам всем пригодится.
Одного из приписанных к «Фарману» механиков в строю не хватает, но пока выяснять, куда запропал мой подчинённый, не стану. Позже, когда обживусь, когда люди привыкнут к моим новым привычкам и требованиям, начну постепенно затягивать гайки. Или не начну, потому что механики впахивают на авиатехнике с полной ответственностью и гордостью, и не за страх, а за совесть, к великому моему удивлению.
Благодарю всех, даже примазавшегося к строю водителя за добросовестную работу, за качественную подготовку аппарата к полётам, за службу в конце-то концов. Отказов нет, поломок нет. Распускаю строй и разворачиваюсь к выходу. На границе светотени меня перехватывает озадаченный прапорщик:
— Сергей Викторович, это что сейчас было?
— В смысле? Вы о построении? Механики добросовестно поработали, аэроплан отлетал без замечаний, поэтому я решил высказать вам свою благодарность. Вас что-то удивляет в этом моём желании?
— Нет, вы правильно сделали. Только, простите, раньше такого у нас никогда не было, и это несколько удивляет.
— Теперь будет. Да, у меня есть небольшая просьба к личному составу, Дмитрий Олегович. К следующему вылету приготовьте несколько мешков с песком. Чтобы каждый мешок был весом… — я на секунду задумался. — Пуда в два.
Удивление на лице прапорщика было настолько явным, что я поспешил разъяснить свою просьбу:
— Хочу проверить, насколько увеличится разбег с разной загрузкой. Будем ставить опыты.
Оставил за спиной в ангаре ошарашенного моими причудами старшего механика и заторопился на доклад командиру в курилку. Да, похоже, прав я в своих предположениях — сегодня на аэродроме мои косточки не по одному разу перемоют.
На моё счастье, командир был один. Ни доктора, ни инженера, ни кого-либо ещё из офицеров поблизости не наблюдалось. Чуть в отдалении, у входа в караулку, как всегда, перекуривала бодрствующая смена. Полёты ещё продолжались, это я единственный быстро налетался и так рано закончил. На сегодня мне хватит.
— Вы делаете явные успехи. Признаться, думал, что первая посадка у вас случайно такой эффективно выразительной получилась. Но вы и второй раз умудрились сесть не хуже. — И штабс-капитан похлопал рукой по скамейке: — Присаживайтесь, Сергей Викторович.
— Благодарю, Роман Григорьевич, я уже достаточно насиделся сегодня, — кивнул в ответ головой, тут же принял строевую стойку и начал докладывать, вынуждая и командира подняться на ноги. — На сегодня полёты закончил. Аэроплан в полном порядке, замечаний по работе техники и действиям механиков нет.
Знаю, что так никто не докладывает, не принято пока такое, да мне всё равно. Главное, я так отныне буду делать. Приучаемся к порядку и других приучаем.
— Хорошо, хорошо, — отмахнулся штабс-капитан. — Эка вы к официозу тянетесь. Что дальше планируете делать?
— Дальше? На сегодня достаточно полетал. Если разрешите, хотел бы завтра поэкспериментировать и проверить аэроплан на грузоподъёмность.
— Для чего, поручик? Я вам могу и так сказать. Больше четырехсот фунтов не возьмёте. А если наблюдателя посадите на переднее сиденье, то в два раза меньше.
— Это всё верно, Роман Григорьевич. Думаю, что реально получится ещё меньше. Моторы у нас уже к половине ресурса подходят, значит, и тяга у них упала. А если пулемёт поставим? Сколько тогда бомбовой нагрузки сможем взять?
— Эка вы раздухарились, поручик, — закряхтел командир. — Где же мы вам пулемёт возьмём? И бомбы? Вы что, воевать с кем-то собрались?
И что мне ему ответить? Что через два месяца война начнётся? Так не поверит ведь. И никто не поверит. А на меня ещё сильнее коситься станут, да и слушок нехороший может пойти. Ну его к дьяволу, лучше отговорюсь:
— Ну-у, я всё-таки военный лётчик, Роман Григорьевич. Будем воевать или не будем, а тренироваться нужно.
— Это вы правильно сказали. Тренироваться необходимо. Когда вы планируете лететь? Завтра с утра? Ну что же, завтра вместе на аэродром и пойдём — посмотрю я на ваши тренировки. Может, и лично поучаствую. А сейчас не желаете ли посмотреть, как ваш товарищ сажать «Депердюсен» будет? — и обозначил направление интереса кивком мне за спину.
Что же, можно и посмотреть. Заодно увижу, что это за птица. Мне-то командир в своё время предлагал на «Вуазен» пересесть, да я отказался. Впрочем, я про это уже упоминал.
Теперь вижу, почему командир так моими сегодняшними посадками заинтересовался.
Аэроплан Андрей подвёл к полосе низко, в горизонте, над входными буйками прибрал обороты и долго его выдерживал, чтобы погасить скорость. Неужели и я так же сажал? Видимо, да, школа-то одна. Наконец задрал нос и коснулся земли на чуть великоватой скорости. Некоторое время пробежал на колёсах, убрал полностью газ и опустил хвост. Всё понятно, скоростная посадка на подготовленное поле. А если на неподготовленное и незнакомое? Хвост вверх и носом вперёд, в землю? Как я во время своей аварии? Надо бы посмотреть, как другие лётчики садятся, да и вообще напроситься полетать с другими да посмотреть, как они пилотируют в воздухе, какие фигуры выполняют. Хоть какие-то выводы можно будет сделать и понять, к чему нужно стремиться. Сразу в голове возник вопрос, а как же тогда сейчас посадка на три точки выполняется? И стало понятно, почему так ветра все опасаются.
Проводив взглядами подруливший к своему ангару моноплан, развернулись друг к другу. Как-то одновременно у нас с командиром это получилось. Потому что я уже сообразил, что именно мне желает сказать штабс-капитан, о чём спросить. Но подожду вопроса.
— Закурите? Нет? И правильно, — командир неторопливо вытянул папироску из портсигара, прикурил, прищурился из-за попавшего в глаза дыма, чуть отвернулся в сторону, выпуская синеватое вонючее облако. — Что скажете, Сергей Викторович? О посадке?
Потянул паузу, якобы приводя мысли в порядок, а на самом деле соображая, стоит ли всю правду говорить? Думаю, пока не стоит, рано. Информации у меня мало к обобщению. Вот понаблюдаю за полётами, присмотрюсь, тогда и можно будет что-то говорить. Если нужно будет, конечно. А то странно как-то получается. Только что разваливший свой «Фарман» при неудачной посадке поручик опытных пилотов летать учит. Или советы начинает давать. Бред же. Полный. Так что мои соображения пусть пока при мне и останутся. До поры до времени. А сейчас пусть будет так:
— Хорошая посадка, правильная.
— М-да, Сергей Викторович, совсем вы на себя прежнего не похожи.
— В смысле?
— До аварии прежний поручик при виде посадки своего товарища сейчас шумно выражал бы свой восторг, махал руками, проговаривал во всеуслышание действия лётчика. Нынешний же словно совсем другой человек, рассудительный и спокойный, одним разом повзрослевший. Вас часом в госпитале не подменили, Сергей Викторович? Вы только не обижайтесь на мои слова, слишком уж сильно вы изменились после того случая.
— Сами же и ответили, Роман Григорьевич, что изменился я только после аварии. В госпитале у меня мно-ого времени было надо всем подумать.
— Грех такое говорить, но многим из молодых офицеров не помешало бы вашим путём пройти, чтобы ума-разума набраться. Впрочем, я несколько отошёл от темы. Вернёмся к моему вопросу. Что о посадке скажете?
— Скоростная посадка. Потому и подход к полосе низкий.
— Вот! Правильно! И все так садятся! У вас же сегодня получается совсем иначе. Непривычно глазу и любопытно. Поэтому завтра я с вами и хочу лично слетать. Посмотрю, как пилотируете, заодно вы и свои опыты с грузами проведёте. Побуду у вас вместо балласта. — Замолчал, потому что на посадку заходил очередной самолёт, понаблюдал внимательно за его приземлением, вытянул из командирской сумки блокнот, что-то в нём черкнул. Теперь понятно, почему командир всё это время в курилке сидит. Он за действиями нашими наблюдает да себе в тетрадочку ошибки записывает. Интересно, разбор полётов сразу будет, здесь же, или чуть позже?
И я посмотрел на посадку «Вуазена», выпускаемого у нас в России, в Санкт-Петербурге. Ничего нового, никаких отличий от предыдущей.
Ладно, всё это хорошо, а мне-то что дальше по распорядку делать? И ответов я в своей памяти почему-то не нахожу. Что-то новое происходит, то, чего раньше не было?
— Да, Сергей Викторович, я вас больше не задерживаю. И не забудьте, вечером обязательно встречаемся в собрании.
Ну вот, что-то проясняется. Похоже, я свободен до ужина. Можно уходить с аэродрома.
Нет, этот разговор, судя по тому, как замялся командир, не закончен. Что-то ещё сказать хочет, но не решается. Постою, подожду, на небо вот посмотрю.
— Сергей Викторович, — решился командир. — Понимаю, что не моё это дело, но так думаю, что нынешний вы меня поймёте правильно. С прежним поручиком я точно не стал бы на такую щепетильную тему разговаривать…
Что ещё за новости? Ишь, как он неловко себя чувствует, заранее извиняется за предстоящий разговор. Только не говори мне, что я дочку или жену губернатора соблазнил, слишком уж заходы соответствующие. Ладно, что раньше времени гадать, послушаю, что там будет дальше.
— Ну зачем вам Ольга Константиновна?
Точно, угадал! Если сейчас скажет, что это супруга какого-нибудь нашего или городского начальника, я буду долго смеяться. Молча, само собой, про себя. А потом рыдать от злости на себя же такого бестолкового и дурного. И тоже молча. А штабс-капитан тем временем продолжил:
— Я же вижу, что она вам совсем не интересна. Это вы просто таким образом досадить Герману Витольдовичу хотите. Это же низко. И что вы с инженером не поделили? Уж точно не эту девушку…
Так, уже легче. И пока ни капельки не стыдно. Раз девушка, значит, точно не чья-то жена. Уже хорошо. О, выходит, вот почему инженер на меня волком смотрит. Я у него даму сердца отбиваю… А с какой целью? Давай-ка, Серёжа, вытаскивай из глубин памяти истинные мотивы своего поступка…
— Оставьте вы её, не мучайте двух хороших людей… Понимаю, что для её родителей ваше дворянское звание является лакомым куском, но всё-таки подумайте ещё раз, нужно ли это лично вам?
Пока командир говорит, я быстренько прокрутил в памяти все воспоминания, что остались от прежнего хозяина, и пришёл к выводу, что я, тот прежний, до переселения, несколько погорячился в этом случае. Ну есть некоторые перегибы в поведении инженера по отношению к своим подчинённым, но у кого их нет? Даже у меня самого, если критично к себе относиться, их вполне хватает, особенно сейчас. Так что зря я тогда на Германа накинулся. Матчасть учить нужно было, а не вино с офицерами в Петербурге распивать да к весёлым девкам в бордели бегать. Тогда бы и не было того конфуза с моими слабыми знаниями эксплуатируемой техники, из-за которого весь сыр-бор у нас с инженером и разгорелся. То-то он вчера так удивился, когда меня в ангаре вместе с механиками застал. И ещё. Подумаешь, гордится он своими знаниями и своим престижным училищем. Гордится-то по праву. И в Академию опять же собирается поступать. А гонор… Ну и что, что гонор? У многих он присутствует, стоит только себя прежнего вспомнить и на других офицеров посмотреть — время нынче такое. Пресловутый и модный цук. Да-а, придётся как-то разруливать эту ситуацию. И Оленька эта мне ни с какой стороны не сдалась. Помню я эту девушку теперь. Всплыла она перед глазами. Ничего особенного, не в моём теперешнем вкусе совершенно. Однако хватит воспоминаний, лучше послушаю командира. А то пока я вспоминаю, он же так и продолжает что-то говорить…
— А у Германа Витольдовича намерения серьёзные. Если бы не вы, он бы давно уже Ольге Константиновне предложение сделал. Подумайте хорошо, Сергей Викторович, а?
— Благодарю вас, Роман Григорьевич, — даже поклонился.
— За что? — опешил наш командир.
— Глаза мне открыли. Я даже не рассматривал наши с ним пикировки с этой точки зрения. Ну ставлю я палки в колёса инженеру на личном фронте, и что? А у него, оказывается, всё серьёзно. Вот я дурень великовозрастный.
— Ох, — облегчённо выдохнул штабс-капитан. — И сказать вам было нужно, и понимаю, что нехорошо в такое дело мне лично влезать. Груз с души сняли, поручик. Нет, право, Сергей Викторович, удивляете вы меня всё больше и больше…
С удовольствием и не спеша пошёл в сторону расположения, благо идти на самом деле не так и далеко. На свои вещи в ангаре махнул рукой, никуда они не денутся. В следующий раз заберу, да и нет там ничего срочно необходимого. Правда, на полдороге меня подхватил грузовичок, из кузова которого мне махнул рукой Андрей. Что хорошо, так это высоко залезать почти не требуется, ногу через борт перекинул и уже в кузове находишься. Зато от этой встречи была несомненная польза. Вознесенский обещал перед ужином за мной на квартиру зайти. Ну да, мы же все неподалёку друг от друга проживаем, на Сергиевской, в доме госпожи Немцовой. И, кстати, почему бы не воспользоваться оказией и не напроситься к другу в полёт? Так и сделал. На завтра и договорились. После моего вылета с командиром.
Здесь что — когда желаем, тогда и летаем? Так выходит? А если вообще не желаем? Тогда что, можно всё время на земле просидеть?
Всю вторую половину дня готовился к посещению офицерского собрания. Это не ерунда и не пустяк в этом времени. Здесь собираются все офицеры и вольноопределяющиеся нашей роты, приходят по праздникам приглашённые гости. И это большая для них честь — попасть в число таких приглашённых. Опять же лишний повод родителям вывести в свет своих дочерей и родственниц на выданье, показать-познакомить с возможными перспективными женихами.
Лето — почти весь состав всех трёх полков Пскова убыл в летние лагеря. Так что мы сейчас нарасхват. И весь личный состав горячо это одобряет. После ужина все переходят в большую гостиную, где установлен рояль. Есть и гитара с мандолиной. Желающих отметиться своей игрой не счесть, все что-то умеют, один я скромно топчусь в уголке. Мне с детства медведь на ухо наступил, и все об этом прекрасно знают. Единственное, когда из меня можно выжать несколько похожих на пение куплетов, это после нескольких выпитых фужеров вина. Да и то не всегда. Зависит от собравшихся и собственного настроения и желания. Одно дело перед сослуживцами позориться и совсем другое — перед штатскими.
Столы в столовой установлены в форме буквы «П». Накрахмаленные скатерти свисают почти до паркета. Венские стулья с гнутыми полированными спинками. На стене прямо по центру висит икона, под ней георгиевская лента в полстены с георгиевским же крестом. Во всех углах фикусы и лимонные деревья с круглыми, аккуратно стриженными кронами, в больших деревянных кадках. С высоты межоконных проёмов строго глядят портреты императора и царской семьи вместе с великими князьями. Окна удивили рулонными шторами. А вот люстра в центре столовой простая, двухъярусная. Внизу матерчатый абажур, а над ним несколько изогнутых рожков с плафонами. Сверкает серебром и мельхиором посуда, солнечные лучи отражаются на гранях хрустальных бокалов, рюмок и стаканов. Накрахмаленные салфетки, цветы в драпированных белой бумагой горшках на каждом столе, высокие вазы с яблоками и виноградными гроздьями, полные пока графинчики и бутылки с чуть прикрытыми пробками. И подающие тарелки молодые солдатики. У нас официанток не имеется.
Среди присутствующих мелькнули редкие аксельбанты, блеснули позолотой несколько кортиков. Хорошо, что я свой прицепил к ремню, а то ещё сомневался, брать его или не брать. Увидел Андрея с точно таким же и плюнул на сомнения. А вот огнестрельного оружия не принято в собрание брать. Кстати, свой наган я нашёл на самом дне чемодана. И на аэродроме я никого с оружием не видел. Кроме часовых, само собой разумеется.
Сегодня день простой, праздников нет, поэтому вокруг все свои. Моё место за столом рядом с Вознесенским. Хотя здесь это выбивается из неких негласных правил. Обычно все садятся вперемешку. Унтера со старшими офицерами, лётчики с механиками, вольноопределяющиеся… Те вместе с докторами обычно сидят. У каждого своё, закреплённое только за ним место.
Чувствую себя немного не в своей тарелке. Приходится как-то выкручиваться со всеми этими вилками и бокалами. От спиртного отказываюсь наотрез, невзирая на дружеские подначки Андрея. Мне завтра летать. Впрочем, как я позже заметил, на это дело особо никто не налегал и вином не увлекался. Зато вскоре общий чинный разговор разделился на несколько отдельных и полился непринуждённо и просто.
Я в основном старался отмалчиваться, да меня особо и не тревожили разговорами, не надоедали вопросами и не требовали ответов. А потом народ потихоньку потянулся в гостиную, замурлыкал негромко рояль, запела мандолина. Примостился за спинами в сторонке у стеночки, спрятался за фикусом, постоял ещё немного, вживаясь в атмосферу и ушёл по-английски, не прощаясь. Да и не с кем мне было прощаться. Андрей, как всегда, собрал вокруг себя небольшую компанию, оттуда периодически был слышен задорный и громкий хохот, остальные тоже разбились по группкам. Вот инженера я не увидел. Наверное, командир рассказал ему о нашем с ним разговоре — и тот поскорее помчался навёрстывать упущенное? Попутного ветра ему в спину.
Внизу снял с вешалки фуражку, кивнул дневальному у дверей и вышел на вечернюю улицу. С наслаждением вдохнул свежий воздух, расправил плечи и неторопливо зашагал к центру города. Времени впереди ещё много, ночи стоят белые, можно прогуляться перед сном, на город посмотреть, ну и себя показать. Опять же всё буду ближе к съёмной квартире. Да и съеденный ужин перестанет на ремень давить.
Красивый город. Посередине мощённой булыжником мостовой серебрятся металлом трамвайные рельсы. Цокают подкованными копытами сытые кони, везут солидно и неторопливо своих пассажиров. Город зелёный, с парками и скверами, в зарослях обильно цветущей сирени, с многочисленными цветочными клумбами. Здания поражают разнообразием и формой. Красный кирпич перемежается с гранитом и деревом, хватает и вездесущей штукатурки.
И горожане. Глаза разбегаются от непривычной мне одежды, от пышных длинных женских юбок, обилия белых зонтиков в руках. Сердце начинает стучать чуть поспешно — не выдерживает быстрого, но, к счастью, кратковременного обстрела женскими взглядами. Одёргиваю себя, ещё свежи воспоминания о былом, хоть и удаляются они в прошлое с каждым прожитым днём всё дальше и дальше. Жизнь продолжается, и возврата к минувшему нет.
Много прогуливающихся парочек самого разного возраста и достатка. Откуда-то звучит музыка, впереди играет духовой оркестр. Впрочем, я быстро привык к новым и необычным для меня одеждам, к её пышным формам и вскоре начал замечать и другое. Простенькие костюмы не столь состоятельных горожан, изредка мелькающие однотонные и не привлекающие особого внимания бедные рубахи и такие же штаны совсем уж простого люда, и вездесущую юркую босоногую ребятню с окраин. Среди праздно прогуливающегося народа сразу можно было выделить людей в форме и городовых, внимательно следящих за этой мелкой босотой. Если первые величаво и солидно прогуливались, таким образом подавая себя обществу, то вторые усердно несли службу.
Поглядывали и на меня. Признаюсь, было интересно, даже грудь каким-то неведомым образом развернулась, плечи расправились, и подбородок гордо поднялся над горизонтом. Но больше в форме в город выходить не стану, потому что приходилось довольно-таки часто козырять встречным офицерам старшего и среднего звена. То я тянул руку к виску, приветствуя старших по чину, то приветствовали меня, и я снова вскидывал прямую ладонь к фуражке, стараясь сделать это красиво и с особым шиком. Как учили. Хотя это я привередничаю. На самом деле офицеров в городе осталось немного. Перед самым нашим приездом все три полка отправили, как всегда на лето, во Владимирский лагерь. В городе остались немногочисленные дежурные составы. Поэтому нам и получилось так удачно воспользоваться освобождённым на лето казённым офицерским жильём. Но человеческая натура предпочитает везде искать хоть какую-то выгоду, особенно когда денежное содержание оставляет желать лучшего. Многие офицеры, и я в том числе, отказывались от казённого и снимали частное жильё, получая так называемые квартирные деньги. Сумма определённая и неизменная, а саму квартирку можно подобрать поскромнее и попроще, сэкономленные же в результате этого деньги потратить на книги по военному делу, на пошив обмундирования или на офицерские так называемые встречи. Гулянки, если по-простому.
Однако два крайних дня у меня выдались слишком уж суетливыми и напряжёнными. Пошёл неторопливо сначала по Кахановскому бульвару, свернул на Стенную улицу и прошёл коротким Поганкиным переулком на Великолуцкую улицу. Дошёл до просторной торговой площади, посмотрел издалека на памятник Александру Второму. Близко подходить не стал, смутило большое количество прогуливающихся. Впереди и чуть левее величественной громадой стоял Троицкий собор, подпирал куполами низко парящие редкие облака. Ещё чуть левее и ниже просматривался круглый купол Благовещенского собора. В следующий раз обязательно дойду и всё подробно рассмотрю, потому что скоро его не станет, взорвут большевики в тридцатых годах. Мол, не имеет он никакой исторической ценности. М-да… весь мир до основанья разрушим…
А справа от Троицкого собора острым шпилем стремилась в небо Троицкая, или Часовая башня. Где-то там слева, за этим огромным казённым зданием должен стоять старый мост через Великую. Чёрт, это он для меня того, прежнего, старый, а для нынешнего только что построенный. Я его на фотографиях как-то рассматривал. Красивое и величественное сооружение. Было.
Прошёлся по Пушкинской и Архангельской, посидел на скамейке в Кутузовском городском саду, с интересом поглядывая по сторонам. От осмотренных сегодня достопримечательностей, от обилия впечатлений немного кружилась голова. Или она кружилась от плывущего по саду тонкого аромата цветущего жасмина? Посидел, вспоминая увиденные роскошные для этого времени магазины с красивыми пышными маркизами над окнами и входом, многочисленные магазинчики и лавочки, с удовольствием припомнил, как ломал язык, читая замысловатые надписи на вывесках. К этой планировке улиц ещё привыкать нужно, всё не так, по-другому.
Нет, нужно возвращаться. Наплёл я петель по городу, пора на квартиру. Ходьба по булыжной мостовой с непривычки то ещё удовольствие. Требует определённых усилий, да и кожаная подошва сапог проскальзывает на отполированном до блеска камне. Ноги гудят. И как это горожане по таким улицам каждый день гуляют? Может, великая сила привычки? Натренировались? Ну, да, асфальта-то они не видели…
Устал как бобик. Можно было бы, конечно, и на трамвае к собору от собрания доехать, извозчика выловить, но очень уж велико было желание своими ногами по городу пройтись да спокойно и неторопливо по сторонам поглазеть. И даже сейчас ещё хочется пройти немного дальше, задержаться ненадолго на этих утерянных для будущего улицах и переулках, но уже гудят ступни, накатывает накопленная за длинный, нескончаемый день усталость, и пора возвращаться домой. Ещё успею нагуляться. Два месяца впереди, да и потом наверняка будет время. И на реку обязательно схожу, видами и мостом полюбуюсь. Хм, странно, у меня в этом времени уже появился хоть какой-то дом…
Как нельзя кстати подвернулся попутный трамвайчик в обратную сторону, и я не удержался от соблазна прокатиться на этом чуде — заскочил на подножку, поднялся по двум ступенечкам внутрь и только сейчас сообразил, что мелочи-то у меня нет. Ассигнации лежат в нагрудном кармане, но крупные, будет ли с них сдача?
Хорошо ещё, что деньги я сразу взял, как только форму надел. Куда без денег? Даже если только на аэродром собирался. Мало ли какая оказия может выйти?
И вдвойне хорошо, что мой предшественник не прогуливал своё денежное содержание до последней копейки. Нет, гулял, само собой, как же без этого святого дела, но меру соблюдал, некоторую часть бумажных ассигнаций обязательно откладывал в свой чемодан. Почему-то банкам и банке не доверял. Ну и молодец. Я им тоже не доверяю, особенно имея чёткие знания о нескольких грядущих десятилетиях. Лучше всё в золото переведу. Хотя-я, было бы что переводить — сбережения, как я посмотрел, скромные.
С досадой увидел, как медленно проплывает мимо мой дом за окном. Вздохнул тяжело и… И расслабился. Зато прокачусь. Вышел через остановку на Кахановском бульваре, вздохнул своему глупому ребячеству и пошлёпал назад…
И снова пуховая подушка мягко приняла меня в свои объятия. Спал словно младенец, без забот и волнений. И ни один сон не посетил ночью мою измученную предыдущим беспокойным днём голову. Зато проснулся бодрым и свежим рано утром под раздавшийся за окнами первый перестук трамвайных колёс, под его звонок, заменивший мне будильник. Шесть утра. Рановато, как мне кажется. Впрочем, выспался, за ночь организм полностью восстановился, можно начинать новый день.
Зарядка, гигиена и завтрак. Впрочем, памятуя о таком же предстоящем завтраке в столовой собрания, ограничил себя малюсеньким бутербродиком. На недоумённый взгляд хозяйки поспешил разъяснить свою сдержанность. На что услышал довольно-таки примечательный ответ:
— Раньше вы, Сергей Викторович, никогда от плотного завтрака не отказывались. Уж не захворали ли часом?
— Оставь молодого человека в покое, Елена Сергеевна. Он уже вполне взрослый и сам волен решать, что и сколько может себе позволить.
И только тогда я обратил более пристальное внимание на своих хозяев. Они же в два раза меня старше и вполне могут себе относиться ко мне как бы по-отечески. Или по-матерински, если смотреть на это со стороны хозяйки. Эх, хорошо, когда обо мне так заботятся.
А вот зашедший за мной Андрей чиниться не стал. С удовольствием откликнулся на приглашение хлебосольных хозяев и, отбросив стеснение, присел за стол. И быстро стрескал всё, что ему предложила хозяйка. Да ещё и запил всё съеденное парой чашек горячего чая. А завтрак?
— Да ты не переживай так, Серж, я и в собрании поем. Ты же знаешь, я и слона могу съесть, — уже на выходе ответил на мой удивлённый вопрос Андрей. А то я беспокоиться начал, куда в него столько влезает.
— Не знаю. Забыл я, не помню, — решил немного приоткрыть завесу над своими нелепыми и необъяснимыми иной раз промахами, вызывающими неприкрытое удивление моих друзей и знакомых.
— Как это забыл? — мой товарищ даже приостановился.
— А вот так. Тут помню, а тут не помню. Но постепенно всё вспоминается, — поспешил успокоить взволновавшегося друга. И тут же предупредил его: — Смотри, доктору не проболтайся.
— А я-то думаю, что с тобой иной раз происходит? Как будто и не ты это совсем, известных вещей не знаешь и наших с тобой проделок не помнишь. Да ещё и вид у тебя при этом такой потешный делается. Будто пыжишься изо всех сил, словно пытаешься вспомнить и ничего не получается.
— Теперь понятно, как это со стороны выглядит. То-то, смотрю, народ иной раз на меня с удивлением косится. И командир давеча в курилке точно такими же словами своё удивление высказал.
— Так я тебе о чём и толкую. Ладно, теперь хоть понятно, почему ты такой стал. Говоришь, проходит со временем? Вспоминается?
— Да, только напыжиться нужно, как ты метко сказал. И Андрей, про доктора я не просто так сказал…
При входе в столовую собрания внимательно наблюдал за впереди идущими сослуживцами. Поэтому не оплошал и на пороге перекрестился на ту самую большую икону на стене. А потом и своё место за столом занял. Окна выходят на юг, солнышко самым краем заглядывает в помещение. Белые скатерти, салфетки и посуда, сверкающие приборы, снующие деловито с блюдами солдаты. Завтрак. Скорее бы он закончился, душно как-то.
На аэродроме прямо возле ангара со своим «Фарманом» нос к носу столкнулся с инженером. Мне показалось или нет, но вроде бы Герман Витольдович чуть помягчел со времени нашей прошлой встречи. В этот раз даже буркнул что-то приветливое первым — поздоровался, похоже. Не стал его разочаровывать, ответил. А потом начался подлинный допрос, что это я за чудачества затеял с мешками?
Ответил, как есть, ничего скрывать и придумывать не стал. Зато инженер ушёл явно удивлённый и озадаченный моими нововведениями и задумками. Хорошо хоть противиться ничему не стал.
А там и командир подошёл. Первый полёт сделали вдвоём. Просто взлетел, сделал два разворота по кругу и зашёл на посадку. Сел, подкатился к ангару, там меня уже привычно поймали механики. Сегодня это у них вообще просто получилось. Потому что я наконец-то узнал, куда запропастился ещё один член моей наземной команды. Оказывается, я его сам отпустил на побывку к семье. Он местный, живёт недалеко от города, вот и отпросился на несколько дней. А я его отпустил. И не помню. Не осталось в памяти никаких зацепок. И, вообще, что-то странное начинает с ней происходить. То, что успел сразу выхватить, то крепко усвоил, а то, что показалось мне второстепенным, начинает забываться. Или не вспоминается, вот как в этом конкретном случае. Очередной сюрприз мне свыше, только не очень хороший.
С командиром на переднем сиденье аэроплан вёл себя совсем по-другому. Летел, словно колун, устойчиво, хрен с прямой свернёшь. Единственное неудобство — приходилось всё время поддерживать его в горизонтальном полёте, аппарат так и норовил приопустить нос. Особенно это стало заметно, когда в кабину добавили мешок с песком. Командир так и не стал покидать сиденье наблюдателя, остался в самолёте. Взлетели. Длина разбега увеличилась раза в два. Мощности двигателя не хватало. Оторвались от земли почти у конечных буйков. Неприятно, но не смертельно, за буйками впереди ровного относительно выкошенного поля еще добрая сотня метров. Взлетим, если колёса на кочках не отвалятся. Или остановимся, в крайнем случае.
Привычную мне высоту набирали долго. Пришлось сделать несколько кругов над взлётно-посадочной полосой, над ангарами, буквально выгрызая у неба каждый метр. Уже на пятистах метрах аппарат ощутимо проседал, мотор работал на пределе своих чахлых силёнок, я даже обороты практически не прибирал. Лучше пусть он сейчас сдохнет, чем чуть позже, но в боевых условиях. Не сдох, а жаль. Слабоват он.
Да, прав был командир. Двести фунтов и всё, дальше уже начинается лотерея, неоправданный риск. Если переводить в килограммы, то свободно можно брать на борт килограммов тридцать-сорок бомб. Это при наличии на борту лётчика-наблюдателя. А без него никак, не мне же самому эти бомбы за борт сбрасывать? Впрочем, можно и мне, если придумать какую-нибудь приспособу для принудительного сброса. А сами бомбы подвешивать за гондолу на внешние держатели-кронштейны. Где-то что-то я подобное встречал, читал. Подумать нужно да с механиками посоветоваться. Может, что вместе и придумаем.
Тем временем за всеми этими размышлениями зашёл на посадку с быстрой потерей высоты и подошёл к торцу. Садиться нужно осторожно с таким весом. Выдержали бы стойки колёс…
В этот раз командир покинул кабину и потянул меня за собой чуть в сторону.
— Ну что скажете, Сергей Викторович? К каким выводам пришли?
— Мотор слабоват, сам аэроплан к большим нагрузкам не пригоден. Управляется тяжело, приходится постоянно контролировать высоту. Если на него ставить пулемёт, то и для бомб места не останется.
— Что же, рад, что вы правильно оцениваете возможности своего самолёта. Что предлагаете?
— Роман Григорьевич, да что я предложить-то могу? Аэроплан заменить на более скоростной и грузоподъёмный! И всё! Так вы сами сказали, что новых аппаратов не предвидится!
— Не предвидится, поручик, в ближайшее время не предвидится, — задумался на минуту. Глянул внимательно и продолжил: — Вас тоже гложут сомнения? Что-то такое тревожное витает в воздухе?
— Витает, Роман Григорьевич, тревожные предчувствия одолевают. Потому и думаю о пулемётах и бомбах.
— Да, слух вчера в полковых штабах прошёл, что собираются у нас в губернии формировать новые пехотные полки — Гдовский и Новоржевский. Ох, грядёт что-то…
Промолчал. А что я могу на это сказать, коли ничего конкретного не знаю? Лишь покивал с умным видом. Лучше послушаю, что опытный офицер скажет. И, кстати, было бы хорошо осторожненько так выяснить, какого лешего он ко мне такой заботой и любовью воспылал? Советуется вот, разговоры разные заводит. А я не один такой. У нас среди лётчиков роты даже целый штабс-капитан есть. А уж поручиков вместе со мной целых три офицера.
— И нас из Петербурга сюда на лето отправили. К чему? Да ещё первоначальное место для расположения лётного поля выбрали вообще за рекой. Как туда имущество перевозить? Автомобилями? Да мы всё лето только этим и занимались бы. Пришлось на себя ответственность принимать и подбирать совсем другое место. Нынешнее, откуда и до железной дороги близко и до казарм с канцелярией рукой подать. Одно только плохо, город рядом, жители хоть и не проявляют пока своего недовольства громким шумом работающих моторов, но бургомистр уже высказывал свои претензии. Ничего, до осени потерпят. А там в столицу вернёмся… — Помолчал, глубоко затягиваясь папиросой. Попыхтел, коротко глянул на меня и продолжил: — Не удивляйтесь этому разговору. Присматриваюсь к вам после аварии. Очень меня заинтересовали произошедшие с вами изменения. К счастью для вас — в положительную сторону…
На этом разговор увял и быстро свернулся. И командир оставил меня в одиночестве и раздумьях. А мы все, что уж правду скрывать, вздохнули с облегчением. Я от несколько напряжённого для меня разговора, истинной подоплёки которого так и не понял. Мои подчинённые… Просто по старой мудрой армейской поговорке предпочитали держаться подальше от начальства и поближе к кухне. Кстати о кухне.
Я не ошибся в этом своём утверждении. Как раз сейчас за распахнутой не до конца тяжёлой серой шторой входных ворот нашего брезентового ангара прибывший, как оказалось, из вполне законного увольнения унтер нарезал белое с красными прожилками сало. Чесночный дух в один миг заполнил довольно-таки просторный ангар, в котором потрескивал остывающий «Гном», поскрипывали, расслабляясь, натрудившиеся сегодня стальные тросы аэроплана.
— Унтер, это вы что тут удумали?
— Так, ваше благородие, я же дома был. Ну и как мне домашней стряпнёй своих товарищей не угостить?
— Сало это, конечно, хорошо. А вот что такое у тебя под ящиками припрятано? Ну-ка давай-давай — доставай!
И я внимательно наблюдаю, как смутившийся унтер тянет за замотанное тряпицей горлышко полную литровую бутыль.
— И что это?
— Как что, ваше благородие? Самогон это. Наш, деревенский, орловский.
— Так ты что? Не местный? Откуда родом? — и смотрю вопросительно.
— Почему не местный? Местный. Деревня Орлинская. Станция Орлы.
Что-то не помню я такой. Слабо район полётов изучили, господин поручик. Или снова последние воспоминания из памяти исчезли? Какое у меня удобное оправдание собственных ляпов появилось.
— Ладно, — возвращаю бутыль. — По стопке, не больше. И если кого на вечернем построении с запахом учую, то будете на аэродроме до следующего пришествия сидеть безвылазно.
И почему-то уверен, что никто лишнего себе не позволит, не те у окружающих меня людей глаза.
А вот ароматно пахнущий кусочек ухватил с этого импровизированного стола из казённых деревянных ящиков. Не удержался. Удивился только. Это же патронные, откуда их столько? Оказывается, нет. Имущество лабораторий и мастерских в них перевозили. Теперь, чтобы не занимали и не захламляли помещения, их на аэродром отвезли до осени, ну а тут уж распределили поровну в каждый ангар под роспись и личную ответственность старших унтеров. Ну да, до осени, это они просто пока не знают, что останемся мы в этом городе до самой следующей весны, а возможно и дальше, и никому эти ящики больше не понадобятся, потому что все мастерские так и останутся в городе, в отличие от лётчиков авиа роты.
Собрание решил проигнорировать, завтра полётов не планируется, а сегодня я лучше по городу погуляю. Только памятуя вчерашние натруженные ноги, доехал до центра на трамвае. И вообще, надо бы себе прикупить цивильную одежду, запарило меня по этой жаре в форме ходить. Днём-то ладно, вроде как на аэродроме нахожусь, не до жары, а вечером накатывают душные волны, заставляя струйки липкого пота стекать по спине между лопаток. Это ещё хорошо, что я сапоги скинул и обул форменные полуботинки. Сегодня же и закажу себе летнюю одёжку в каком-нибудь швейном ателье. В трамвае постарался остановиться прямо напротив открытого до упора вниз оконного стекла. Так хоть какой-то ветерок обдувал. Спрыгнул с подножки, немного не доехав до остановки, вызвав тем самым осуждающее покачивание головой кондуктора. Да и ладно, мне же тоже хочется полихачить. А то насторожили меня слова командира о моей серьёзности. Рано мне ещё в старики записываться.
С удовольствием погулял по территории Крома. Поразили до глубины души осыпавшиеся крепостные стены, практически разрушенные башни в устье Псковы-реки.
Вышел на пароходную пристань чуть ниже Ольгинского моста, полюбовался речными пароходами с гребными колёсами по бортам. А народу-то здесь! Не протолкнуться. А-а, вот в чём дело. Баркасы какие-то разгружаются. Вереницы грузчиков по деревянным сходням выносят из трюмов явно тяжёлые мешки.
Дальше всё забито подводами. Чуть было не попал под ноги одному из поспешающих грузчиков. Тот глянул на меня красными от напряжения глазами, подкинул на спине мешок и прохрипел:
— Шёл бы ты отсюда, вашбродь. Не путался бы под ногами.
Связываться и качать права не стал, так и пошёл, куда направили, явно заработав удивлённый взгляд в спину.
Зато Ольгинский мост поразил воображение. Ажурные дуги металлических конструкций опираются на четыре мощных каменных быка. Центральная арка самая высокая и украшена с двух сторон стрельчатыми острыми шпилями или башенками. И красивый мемориальный памятный знак справа от входа на мост с латунным двуглавым орлом наверху. Видно, что мост недавно построили, потому что насыпь с двух сторон только-только начала обрастать травой. Поднялся по каменной лестнице наверх, прошёл ближе к середине моста, постоял у литой чугунной ограды, развернулся и пошёл назад, с трудом оторвавшись от созерцания мощных водоворотов далеко внизу под ногами. Сейчас ещё схожу гляну на красоту Троицкого моста, и на этом всё. Мне ещё к портному успеть нужно — цивильное заказывать.
На сам мост я не пошёл, потому что долетевший снизу, с рыбных торговых рядов у самой реки запах заставил поморщиться и повернуть назад. Нет, здесь лучше или на трамвае проехать, или подождать, пока ветер переменится. Потому что всё-таки очень интересно будет по старому Запсковью погулять.
Здесь очень активное движение гужевого транспорта. Лошадки бодро тянут телеги с высокими бортами в сторону заречья, возчики при этом громко покрикивают, разгоняют в стороны жмущихся к краям горожан. Отсюда заметно, что и контингент там в видимом отдалении проживает более простой, менее состоятельный, потому что и домики в основном одно- и двухэтажные, и улицы поуже. Единственным высоким сооружением выглядит отсюда башня канатной фабрики и возвышающаяся над крышами своими куполами церковь.
Всё, довольно на сегодня, сейчас к портному и домой. Готовый костюм в магазине купить, конечно, проще, но всё-таки лучше пойти к портному. Какую-то такую вывеску я видел на Сергиевской улице, неподалёку как раз от своего дома. И «Химчистка» там рядом. И магазин «Меха», что для моей службы скоро очень актуально будет. Нужно и о предстоящих зимних морозах подумать. В небе-то оно в хромовых сапогах несподручно зимой. А разузнаю-ка я — сколько надо за меховые унты выложить? Заодно и посмотрю, что они мне смогут предложить. Вроде как унты сейчас бурками называют?
Вышел я из лавки господина Либмана практически с пустыми карманами. Всё потратил, на проезд только оставил. Ничего, чуть позже подумаю, где можно деньгами дополнительно разжиться.
Зато заказал себе и меховые зимние сапоги, и такую же куртку. С портным договорился о пошиве нескольких рубашек и штанов по моим наброскам. Причём никакого удивления мои причуды не вызвали. Мастеру всё равно, что шить, было бы уплачено. Плюнул и заказал себе трусы с футболками, раз уж никто ничему не удивляется. И ещё пару простеньких белых хлопчатобумажных подшлемников. А то голова под пробковым шлемом в полёте сильно потеет. Вентиляции нет от слова совсем.
Заглянул в оружейный магазин, постоял на входе, привыкая к полусумраку, отказался от услуг подскочившего приказчика, осмотрелся, шагнул к выставленным образцам. И чего это меня сюда занесло? Я же вроде не фанатик огнестрела? Хотя с какой стороны за него браться знаю и на стрельбище вроде как в мишень иной раз попадал. Старая память сюда привела? Вряд ли, учитывая, что в чемодане я лишь казённый армейский револьвер Нагана нашёл.
А ведь помнится, что нам разрешено себе личное оружие прикупать… Купить? Не сейчас, позже, или всё-таки не стоит? Скоро маузер выдадут… Нет, мне понадобится что-то более компактное и неприметное. Такое, что можно всегда под рубашкой носить, и его со стороны лишь опытный натренированный взгляд углядеть сможет. Зачем? Не знаю пока, но вот чувствую, что нужно.
Сразу поймал себя на странной мысли. Сколько было раньше книг прочитано на подобные темы, и везде героям нужно сразу включаться в какой-то круговорот особо срочных дел и забот. Грабить банки, набивать мошну, раздавать платные и бесплатные советы власть предержащим, отодвигать в сторону Распутина с его предсказаниями будущего катаклизма. Ну и так далее в том же духе. А мне вот совершенно ничего не хочется делать. И желания нет, и никакой уверенности в том, что я смогу даже на приём к какому-нибудь военному министру попасть, не говоря уже о царствующих особах. Бред же полный. Реальность она совсем другая. Но читать и представлять себя на месте всё могущего героя не спорю — было приятно…
Так что я спокойно поброжу по городу, наслаждаясь последними мирными месяцами, а там будет видно, куда и к чему стремиться. Вот только в одном я согласен с книгами. Материальное положение следует поправить. Какими путями? Пока не знаю. Но и ходить с пустыми карманами не хочется. Особенно точно зная, чем закончится для России Первая мировая…
От размышлений отвлёк ткнувшийся в живот пацан. Ойкнул, отшатнулся и собрался было задать стрекача, но был крепко прихвачен мною за ворот. Отпустить? Да отпустил бы, но пока держусь за него в наклоне, у меня хоть боль немного пройдёт. Он же не смотрел и не разбирался, засранец, куда своим острым плечом мне ударить. М-м, как метко угодил, словно заранее прицеливался. А я в форме. Представляете конфуз? Офицер — и стоит, скрючившись, прямо посередине многолюдной центральной улицы со скривившейся от боли физиономией. Да ещё и наверняка багрово-красной.
— Валентин, сейчас же извинись перед господином офицером! — Громкий голос справа заставил через силу выпрямиться, медленно выдохнуть через крепко стиснутые зубы и оглянуться.
Полевая офицерская форма Омского полка. Музыкант?! Интересно, они же все в летних лагерях должны быть?
— Прошу прощения, — вывернулся из-под моей руки пацанёнок.
Пришлось отпускать, не устраивать же скандал посреди улицы… Да и моя вина в этом печальном для моего организма инциденте точно есть. Замечтался, по сторонам не смотрю. Тоже мне лётчик!
А малец на месте остался, не сбежал, уже молодец. Папаша подошёл, кто же это ещё может быть, представился, участливо так. Догадался, похоже, о причинённом моему организму физическом ущербе.
— Капельмейстер девяносто шестого пехотного Омского полка Абель Абрамович Зильбер…

Глава 5

Уф-ф, боль внизу живота потихоньку отпускала, и перед глазами начало проясняться. Уже осмысленно и смущённо огляделся, как мне показалось, довольно-таки незаметно, и внутренне сморщился от всё понимающего взгляда моего нового знакомого.
Пришлось отвлечься от стоящего напротив музыканта и ответить на приветствие проходящего мимо кадета.
Заодно и взять коротенькую паузу на определение стиля своего поведения. Что делать? В такое неудобное положение, да ещё и в общественном месте, я пока здесь не попадал. А-а, буду вести себя, как обычно.
— Кадет на палочку надет, — высунулся из-за моей спины мальчишка и тут же заполучил от отца подзатыльник и грозный окрик.
А я лишь головой повёл из стороны в сторону, словно штабс-капитан из «Неуловимых мстителей». В один миг ворот стал тесным и начал душить. От стыда, похоже. И прогуливающиеся по улице люди смотрят почему-то на меня, а не на папашу с сыном. И тоже захотелось хо-орошего леща отвесить сорванцу! Пора бы ему начать разбираться, где и в какой компании так можно себя вести. Что это я? Именно так себя вести нельзя нигде и ни в какой компании!
— Марш домой! Там и поговорим! — капельмейстер волевым движением руки отправил отпрыска в сторону дома, проследил за понурившимся ребятёнком и, развернувшись ко мне, вдруг весело улыбнулся. — Совсем от рук отбился. Мы в лагерях, а у матери для присмотра за всеми детьми глаз не хватает.
— Да всё я понимаю. Сам таким же рос.
— Всё равно неудобно вышло. Поручик, не погнушаетесь принять приглашение на вечернюю чашку чая?
Что это вдруг на меня приглашения посыпались? Тоже дочка есть?
Уже совсем было собрался резко отказать, но вовремя опомнился. «Остановись, болезный, никому твоя персона не нужна, просто человек хочет таким образом извиниться за причинённый сыном конфуз».
— Абель…
— Абрамович, — подсказал мне своё отчество собеседник.
— Да, прошу извинить за забывчивость. Обстоятельства, сами понимаете. Так вот, Абель Абрамович. Право, это такой пустяк, что не стоит и переживать. Все мы когда-то были значительно моложе и совершали точно такие же проступки. Молодость, она быстро проходит. И ваш сын скоро повзрослеет, и вы с любовью и сожалением о минувших днях будете вспоминать этот и подобные ему моменты.
— Однако удивили, поручик. Кстати, вы так и не представились…
А вот это уже мой прокол. Непростительный для этого времени. Но можно его списать на ошеломление от внезапной травмы дорогого мне органа. Надеюсь, папаша меня поймёт.
— Простите, не до приличий мне… Гм, было… Поручик седьмой авиароты Сергей Викторович Грачёв.
— Ух ты! Это вы за вокзалом моторами рычите? И летаете? — вывернулся из-за его спины лихим чертёнком мальчишка. И заторопился, захлёбываясь словами: — А можно мне к вам туда прийти? А то у нас в классе из всех мальчишек только Семёнов уже побывал на лётном поле, так теперь ходит важный и нос задирает. А я ничего, я тихонько.
— Ты как здесь… — похоже, сам папаша удивился не меньше моего. — Кому было сказано немедленно отправляться домой?! Валентин, и моему ангельскому терпению когда-то наступает предел. Так вот, сейчас он наступил. Марш к матери и расскажи ей о своём недостойном поведении. Чему вас только в гимназии учат? И жди моего возвращения. У нас с тобой намечается серьёзный разговор. На лётное поле ему захотелось. Где только таких слов нахватался…
И не сводил глаз со спины удаляющегося в горку понурившего голову пацана до тех пор, пока тот не скрылся из виду за деревьями и кустами.
А я не знал, как мне поступить. И уйти неудобно, не попрощавшись, и терять попусту время на это бестолковое стояние как-то не хочется. И в тот момент, когда совсем было собрался плюнуть на приличия и развернуться, музыкант наконец-то соизволил обернуться.
— Как быстро время летит. Совсем ведь недавно на руках его носил. Впрочем, вам по молодости этого пока не понять. Ведь вы не женаты, Сергей Викторович?
О, господи, неужели я угадал и сейчас меня начнут сватать? Нет, точно пора раскланиваться.
— Нет, не женат. Впрочем, это касается только меня одного, не находите? Прощайте, — сухо проговорил, попрощался наклоном головы и развернулся, выбрасывая из головы эту встречу.
— Прощайте, господин поручик. И не обижайтесь на нас. Будет настроение, заходите в гости. Можно без предварительного уведомления, по-простому. Доходный дом генерала Макарова. Право слово, заходите, — и, не удержавшись, хитро улыбнулся. — Не собираюсь я вас сватать, да и не за кого уже. Обе дочери замужем.
— Обещать не буду. Будет свободное время, обязательно загляну.
На том и распрощались окончательно. И что это музыкант так ко мне прицепился? Обыкновенная вежливость и не более того? Не знаю, но как-то очень необычна такая настойчивость, да ещё и между незнакомыми людьми. А мальчишка молодец! Как лихо мне в живот врезался. И не растерялся ведь, не застыл столбиком, удрать намеревался, но тут уже я не оплошал. Теперь вот думаю — может, и лучше было бы, если бы удрал? Ну на кой мне это знакомство? Хотя-я… лишние знакомые в городе никогда не помешают. Мало ли как дальше жизнь сложится? Будет настроение, загляну. А если он снова в лагеря отбудет? А тут я со своим появлением… Нет, ну его, может быть, когда-нибудь потом, позже…
И я с лёгким сердцем отправился к своему дому.
Полёт с Андреем никакого удовольствия не доставил. После полётов на проверку грузоподъёмности моего аппарата и последующего затянувшегося разговора я всё пропустил. И Андрей отлетал без меня, так и не дождавшись моего появления в передней кабине своего «Депердюсена». Пришлось извиняться и договариваться на следующий раз.
Вот этот следующий раз меня полностью и разочаровал. Вроде бы как и скоростная, на первый взгляд, машина, а не летит, как положено. И залипает, что ли — тормозит как-то в небе. Ну, не могу я передать словами свои ощущения, просто своей пятой точкой знаю, что не должен он так топорно летать. На «Фармане» взлетаешь и это как-то более похоже на полёт — аэроплан плотно сидит в воздухе, хоть я и брюзжу на его многочисленные для меня недостатки, а тут при малейшем падении скорости словно на древесном листе порхаешь. Такое ощущение, что ещё чуть-чуть и на хвост завалишься. А что будет, если мотор откажет?
И ещё одно не нравится. Почему-то на всех мною виденных наших самолётах лётчик располагается позади наблюдателя. И ладно бы выше него сидел, так нет, в лучшем случае на одном уровне. Нет, так летать невозможно.
Хотя тут я соврал. Летать можно, а вот на земле очень тяжело, обзора почти никакого. Да и в воздухе постоянно приходится отклоняться в какую-нибудь сторону, чтобы посмотреть вперёд из-за спины впереди сидящего пассажира. А кто он ещё? Как его называть? Подумаешь, лётчик-наблюдатель! Да какой он лётчик? Управление-то одно…
Так, что это я разошёлся? Это что, во мне гонор прежнего хозяина тела остался? В топку его.
После посадки поделился с Андреем своими впечатлениями и получил разъяснения.
— На заводе у Лебедева вместо положенного мотора в сто девятнадцать сил поставили более слабый, на восемьдесят. Скорость, конечно, упала, но всё равно с твоим «Фарманом» не сравнить.
То-то у меня такое ощущение, что в полёте всё время словно на спину заваливаешься, тяги не хватает. А то, что и центровка при более лёгком моторе другая — никого не заинтересовало?
Получается, нет.
— А для обзора возле кабины между крыльями и корпусом небольшие расстояния специально сделаны. Обратил внимание? Это как раз для того, чтобы пилоту в полёте можно было вниз смотреть, — продолжал расхваливать аппарат Андрей.
Снова я нырнул в свои мысли, продолжая автоматически поддакивать товарищу. Просто я смотрю на всю эту технику с высоты своего века, напрочь забывая, в каком нахожусь сейчас. Так что нечего рожу кривить и пора привыкать довольствоваться тем, что есть. Да и если правду говорить, то аппараты даже очень и очень неплохие. Подумаешь, тихоходные и маломощные, фанерные и тканевые, зато полностью передают все ощущения полного контакта с небом. Особенно когда представляешь себе всю хлипкость этой конструкции и ощущаешь, как играет и прогибается под ногами тонкая крашеная фанерка. Представляете азарт, если до земли чёрт знает сколько метров и вся надежда только на эту фанерку? Кайф!
Что он там ещё такое интересное говорит? Гоширование? Это ещё что за зверь? Знакомое что-то. Вспомнил! У этого аппарата тросами законцовки крыла можно перекашивать — угол атаки таким образом менять. Это вместо элеронов придумали? Дела-а. Вознесенский же ездил в столицу за своим аппаратом и там же на него переучивался! Потом по приезде точно так же перед всеми свой аэроплан расхваливал.
Ну и ладно, нравится он ему и хорошо. Другого-то всё равно ничего нет.
Да, велика тяга человека к небу.
Чуть позже слетали ещё разок, выполнили малый круг вокруг аэродрома на малой же высоте и быстро зашли на посадку. Для чего летали? Ни тренировок в пилотировании, ни каких-либо других действий не совершили. Или это и есть тренировка? Может быть. Тренировка посадки, к примеру.
Сели, подкатились к ангару. Выпрыгнул на землю, послушал восторженные объяснения своего товарища о великолепных скоростных качествах самолёта и внутренне поморщился. Это он мне и демонстрировал в этом полёте? Куда на таком самолётике воевать? Ни для чего он не годен. Ни как истребитель, ни как бомбардировщик. Фельдъегерь, если только. Почту возить. И на разведку летать. Если что, то за счёт более высокой скорости удрать можно. Да и то это преимущество недолго продержится, насколько я помню. Скоро за границей новые самолёты начнут выпускать, если уже не выпускают. А они и скоростнее, и высотнее, и, что самое главное, грузоподъёмнее. Плюс ко всему вооружены пулемётами…
Постоял, дослушал Андрея, снова покивал головой в нужных местах автоматически. Голова-то совсем другими мыслями занята. И какой из всего этого вывод? А никакого.
Развернулся и отправился к своей стоянке, там спокойно посижу и обдумаю только что пришедшие в голову соображения. За спиной остался ошеломлённый моим непонятным молчаливым уходом Вознесенский, а мне было как-то всё равно. Отмахнулся рукой на недоумённый вопрос мне вслед и целеустремлённо заторопился к своему «Фарману». Мне сейчас срочно нужно одному побыть.
Распахнутые брезентовые шторки ангара, стоящая в глубине ажурная фанерная этажерка, запахи бензина и масла, краски, прогретого металла. Двигатель гоняли? Подошёл, дотронулся ладонью. Тёплый, даже горячий. Значит, точно, гоняли. А зачем? В прошлый раз он же нормально отработал? Ресурса и так мало. Надо бы механиков насчёт ресурса построить, нечего его попусту выбивать. Кстати, а почему в ангаре никого? Где все?
Впрочем, пока мне на руку, что здесь никого.
Забрался в кабину, поёрзал на рабочем месте, устраиваясь удобнее, откинулся на кожаную спинку, задумался.
Мысли так и прыгали в голове с одной темы на другую. Скоро война, что я на этом старье смогу сделать? Ничего. Летать на разведку и тупо ждать, пока собьют? Ничего другого и не остаётся. Тогда придётся срочно в оставшееся время отработать хоть какие-то приёмы в воздухе, чтобы можно было уклониться от обстрела, обхитрить вероятного противника, выкрутиться и одержать победу. О поражении даже и речи не может быть. Чертыхнулся про себя, потом всё-таки не сдержался и во весь голос громко и с наслаждением выругался. Потом спохватился и похлопал по фанерной боковине: «Извини, дружище, эта ругань к тебе не относится. Я же понимаю, что ты тут совсем ни при чём».
И, насколько я помню, нормальных самолётов у нас не будет. Вывод-то какой из всего этого? Если я собираюсь поучаствовать в этой войне, а я собираюсь, то нужно будет извернуться. Трофей, что ли, какой захватить… Это уже ближе к теме, но для этого нужно хорошее прикрытие сверху. Хотя бы со стороны своего непосредственного командира. А угнать самолёт у немцев можно, судя по порядкам этого времени, тут такая авантюра прокатит. А запчасти и моторы потом где брать? Надеюсь, что и с этим получится. Пока везде однотипные аэропланы выпускаются.
Как-то слишком уж у меня всё за уши притянуто. Там надеюсь, тут надеюсь, а где уверенность-то?
А нет её. Только сейчас отчётливо это понял. Ни в чём я не уверен, зыбко всё. Зная неповоротливость и косность мышления государственной машины…
Тут же мысли перескочили на главное. На деньги. Почему? Просто подумалось, что с ними мне и жить было бы проще, и многие дела можно быстро решить.
Только где ж их взять-то, деньги эти? Да-а, день сегодня у меня явно неподходящий для будущего планирования. Или для планирования своего будущего. Так оно вернее звучит. Потому что отчётливо понял, что грабить банки я не смогу. Не хватит у меня на это ни сил, ни совести. Если бы это было так просто, банков бы давно не было. И медвежатник из меня, как из… Лучше промолчу кто, а то совсем расстроюсь. Экспроприировать богатых? Кого? Пойти в дом к какому-нибудь губернатору или промышленнику, наставить на него револьвер и затребовать выкуп? Ещё о чёрной маске забыл! Дешёвка какая-то выходит. Все идиоты, один я такой умный! Чтобы такими делами спокойно заниматься, административный ресурс нужен. В энном количестве вооружённых подчинённых. Тогда можно и банки брать, и вообще ни о чём не тужить.
О! Читал где-то, что можно революционную кассу взять…
Реально? Вполне. Если знать, где она именно находится и сколько человек её охраняют. Или курьера на доставке прихватить. Ага. Там лохи одни деньги перевозят, готовые с ними по первому требованию расстаться. Да там такие псы, что порвут тебя, Серёжа, на дальнем подходе, и клочков от шкурки не оставят. Из тебя грабитель точно такой же, как и медвежатник!
Так что? Выхода нет? Лить кровь своих граждан только из-за того, что мне понадобились деньги? Кстати, а на что конкретно они мне понадобились? Если честно? Для спокойной и сытой жизни? Зачем? Где? Останусь в России? Здесь добра долго ещё не будет, и золото будет лежать без толку, создавая опасность для своего владельца. За границей? Если только там… А туда я не собираюсь. Наверное…
Запутался. Мыслей в голове много, и мечутся они в полном хаосе, сшибая друг друга на лету. В голове от такой сшибки колокольный перезвон идёт.
Вот вроде бы и умею кое-что, и знаю что-то, а сделать ничего не могу по зрелому размышлению. Тут или отморозком становиться и крови напрочь не бояться, или… А что или? Через два месяца эта страна медленно покатится под откос, и крови этой прольётся столько… Нет! Не хочу в этом участвовать! И помешать не смогу. Но попробовать помешать нужно, иначе сам себе потом не прощу бездействия!
Застонал от чувства собственного бессилия, даже затылком несколько раз приложился об обитый кожей край кабины. Вот каково это, спокойно жить, чётко зная, что будет со всеми окружающими тебя людьми, с этой страной через несколько лет? Не знаю! И не хочу знать!
То ли в голове от такого энергичного воздействия что-то сдвинулось, но как-то сразу пришли конкретные воспоминания из будущего. Я же знаю, где в городе печаталась революционная газета «Искра»! И где Ленин какое-то время жил… И вроде бы как ещё могу кое-что подобное припомнить. Поможет мне это? Не знаю. Но посмотрю, подумаю хорошенечко, может, что и использую.
— Серж! Ты здесь? А-а, вот ты где. Что с тобой случилось? Тебе плохо стало? Голова?
Андрей забеспокоился. Вот и ему осталось недолго жить. И его добродушным и суматошным в общении московским родичам с их горячими и вкусными пирогами, и совместным чаёвничанием возле пыхтящего пузатого самовара. Стало ещё больнее и горше на душе. Припомнилась давешняя прогулка по городу, разновозрастные парочки, оркестр в городском саду, витающий в воздухе тонкий аромат цветущего жасмина, разномастные магазины и многочисленные лавочки… И злой взгляд грузчика на пристани…
А ведь не просто так он смотрел. Как будто что-то грядущее знал обо мне. Или о таких, как я. Будущий революционер? Или настоящий? А если я ошибся? А если нет? Так пойди да проверь! Кто тебе мешает? Прежняя интеллигентность прежнего хозяина? Так сопли и прожуёшь вместе с державой.
Тяжело спрыгнул на землю, подхваченный под руку Андреем. Облокотился на его плечо, ощутил под курткой твёрдый погон, выдохнул:
— Да. Плохо. На сердце тяжко стало. Ничего, пройдёт. Попить бы мне сейчас чего-нибудь холодненького.
— Ух, как тебя прихватило. Да вон на ящики в углу присядь. Сюда, сюда. И чайник у механиков наверняка не пустой.
Усадил меня, подхватил в руку закопчённую посудину, встряхнул, улыбнулся довольно. Подхватил стоящий тут же гранёный стакан, один из нескольких таких же, нюхнул, проверил чистоту на свет, набулькал доверху. Понюхал ещё раз, попробовал содержимое кончиком языка, протянул мне:
— Пей!
А меня что-то и впрямь ноги не держат. Дрожат, заразы, подкашиваются, всё в сторону норовят завалиться вместе с телом. Хорошо, что сижу. И в голове звенит. Куда это я там собирался? Банки грабить? Золото экспроприировать? Слабак!
Выхлебал воду двумя длинными и жадными глотками, посидел, отдышался. Рядом на те же ящики примостился мой товарищ, поёрзал, не усидел и вскочил на ноги.
— Серж, за доктором послать?
— Куда ты подхватился? Какой доктор! Хочешь, чтобы мне летать запретили?
— А помереть в ангаре, по-твоему, куда как лучше! Так, что ли?
— Не так! Да сядь ты, не мельтеши перед глазами. Знаешь, что мне сейчас открылось? Что война через два месяца начнётся.
А что? Сколько можно в себе всё это держать? Пусть хоть кто-то эту ношу со мной разделит. И почему бы не Андрей? Уж в нём-то я уверен почти как в себе самом.
— Нет, сбегаю-ка я лично за доктором.
— Да не надо никуда бежать. Сядь, я тебе говорю! Всё со мной хорошо, успокойся. Ну? Успокоился? Садись.
Андрей помялся, но всё-таки опустился на прежнее место. Уставился требовательно прямо в глаза, смотрит, не отрывается.
— Да что ты смотришь так пристально? Что ты там увидеть хочешь? Сумасшедший я или нет?
— Ну-у, — протянул мой друг, на какой-то краткий миг вильнув взглядом.
— Вот тебе и ну. Откровение мне было…
После этих слов Андрей откровенно и скептически хмыкнул.
— Да, откровение. В конце июня в Сараево убьют герцога Фердинанда, что и станет предлогом для начала войны, а в самом начале августа Германия объявит войну России.
Мой товарищ так и продолжал молча слушать с той же откровенно скептической улыбкой на лице.
Ну, сказал я ему. И что? Легче мне от этого стало? Да ничего подобного!
Замолчал, просто не зная, о чём говорить дальше.
Посидели тихонько, помолчали. Мухи да слепни только тишину нарушают. Вьются над столом да на нас пикируют. Это здесь, в ангаре. А на аэродромные шумы за брезентом мы как-то уже и внимания не обращаем. Привыкли.
— Серж, — осторожно, как больному, тихо проговорил Андрей. — Про Фердинанда я не знаю, кто это такой, а вот про нас… У нас же заключён союзнический договор с Францией и Великобританией, забыл? Кто на такую силу напасть решится?
И почему я историю так слабо знаю? Что мне ему ответить? Нечего.
— Андрей… Что увидел, то тебе и сказал. Как хочешь, так и понимай. И не требуй от меня большего, всё равно ответа не получишь.
— Так, — растерянно пробормотал Вознесенский. — Пойдём на воздух, что-то ты бледно выглядишь…
А на что я рассчитывал? Что он меня на руки подхватит, уверовав сразу и окончательно в моё пророчество? Разбежался! Как бы меня, дурака, в сумасшедший дом после таких пророчеств не отправили. И ведь могут. Из благих побуждений забеспокоится Вознесенский о моём здравом смысле и настучит кому нужно. И сунут мои белые рученьки в белый же накрахмаленный халатик. И рукава на спине узелком завяжут.
Куда ни кинь, всюду клин. Или задница, проще говоря.
— Пойдём, — поднялся, покряхтывая, и кое-как распрямился. — Ты, это, не говори никому о моих чудачествах.
— Да что я, не понимаю, что ли? Ты только держи эти свои откровения при себе, ладно?
— Да ладно, ладно.
— А мы с тобой сегодня по городу погуляем, в театр сходим. Давно мы с тобой в театр не ходили, со столицы ещё. А здесь театр, говорят, вполне даже ничего. И актёрки там… м-м-м… какие. В ресторане можно ещё посидеть, душу отвести. Как ты насчёт души?
— Насчёт душу отвести я не против. И насчёт театра только за.
— Вот и ладно, вот и хорошо. Пошли потихоньку на солнышко, погреешься, подышишь.
— И головку напечёт, солнечный удар хватит, — поддразнил я своего товарища.
И впрямь, что-то он вокруг меня словно наседка квохчет. Но приятна такая дружеская забота, душу греет, и на сердце легче становится.
— Да, голова это твоё больное место. А ты фуражечку надень. Где она у тебя?
Заглянул Андрей в кабину «Фармана», подтянулся, схватил фуражку, протянул мне в руки. Я её по старой, ещё с того времени привычке на ручку повесил, когда в кресло уселся.
Вышли под палящее солнце, остановились. В тени-то лучше было.
— Ну, что, полегчало?
— Полегчало, полегчало. Пошли, пообедаем, а?
Что-то очень сильно мне есть захотелось. Прямо-таки на жор пробило. Если срочно что-нибудь в желудок не закину, сдохну. До обеда же ещё дойти нужно да в столовой подождать. А терпеть уже никаких сил нет.
Развернулся, в несколько быстрых шагов вернулся к хозяйственному закутку механиков, убрал в сторону чайник со стаканами, откинул крышку ящика, заменявшего стол. Угадал, вот и хлеб, вот и вчерашнее, завёрнутое в чистую тряпицу сало. Не обидятся на меня, я так думаю, если чуток отрежу. Отпластал себе лежащим тут же ножичком неплохой кусок, шлёпнул его на хлеб, вцепился зубами, потянул категорически не желающий перекусываться шматок, придерживая остальное пальцами, кое-как отгрыз его и чуток разжевал. Проглотил, тут же цапнул следующий кус, зажмурил глаза от удовольствия, даже тихонько заурчал от наслаждения. И в животе как-то сразу легче стало, и в голове прояснилось. Чётко понял, что нечего горевать над будущими потрясениями, жить нужно, просто жить. А там что-нибудь и придумается. А не придумается, значит — так надо.
Андрей недолго простоял столбиком с круглыми от удивления глазами. Очень его поразило такое моё внезапное обжорство, да ещё в этаких спартанских условиях. Но быстро опомнился и сделал вид, что всё так и должно быть. Похоже, списал на моё непонятное самочувствие. Потянулся вслед за мной к лежащему на откинутой деревянной крышке ящика ножику, хмыкнул, отрезал маленький кусочек сальца, зажевал его, поморщился, но ничего не сказал, промолчал, проглотил. Ну и на том ему наше огромное мерси.
А почему мерси? А что я ещё знаю? Ого, я французский разумею, оказывается. А ещё? А ещё облом, ничего. Пусто. Но и то хорошо. Впрочем, вспомнилось мне, языки в это время многие знали, без этого никуда.
— Всё, пошли, — второй кусок домашнего сала так легко лёг в желудок, что на душе стало веселее, и жизнь на какой-то миг проще показалась.
— Пошли, — легко согласился Андрей.
— Погоди. Сейчас протру нож чем-нибудь, — огляделся, заметил в дальнем углу развешанную на проволоке ветошь, направился туда и оттёр засаленное лезвие. Со стуком захлопнул крышку ящика, развернулся и присоединился к товарищу. — Вот теперь можно и идти…
В театр мы не пошли. И по городу не погуляли. Сразу остановились на ресторане. Особо шиковать у нас денег не было, но хорошо посидеть умудрились. Выпили на двоих две бутылки «Шустовского», отлично закусили, отдохнули душой и расслабились. Дальнейшего продолжения банкета не случилось. У меня просто уже не было никакого желания, а Андрей немного перебрал. Я-то немножко сачковал в этом процессе, больше душой отмякал — отхлёбывал из рюмки по глоточку, поэтому основной удар пришлось принять на себя моему другу. Пришлось вести его домой, выслушивать по пути различный бред о нашей службе, о манящем к себе небе и красавцах аэропланах, о героической профессии лётчика, о желании прославиться и совершить какой-нибудь подвиг. Такой, чтобы все газеты писали и чтобы одна интересная и загадочная персона обязательно такую газету прочла…
Что? Это что за детский сад? Нет, нужно срочно браться за нравственное воспитание товарища. Вот так послушаешь пьяные откровения, и волосы на голове становятся дыбом. И это мой друг, которого я столько лет знаю. И что за персона такая где-то образовалась? Главное, откуда образовалась?
Наконец-то оставшись в одиночестве, выключил свет в своей комнате, подошёл к окну, распахнул створки, втянул носом ароматы улицы. Фу. Пахнет откуда-то копчёным мясом, и этот сильный запах перебивает все остальные. Постоял в темноте, вслушиваясь в звуки ночного города. Долетело издалека треньканье уходящего в депо трамвая. Под окнами периодически звучали тихие голоса припоздавших с прогулками редких прохожих. Нет, не сидится мне в этой душной комнате. Прогуляться, что ли? Только вот офицерскую форму так надевать неохота, что даже зубы ломит. А больше и нечего, мой заказ портного ещё не готов. Погоди-ка, а что, разве у прежнего хозяина ничего цивильного в шкафу не было? Висело же какое-то барахлишко на вешалках? Кроме форменного.
Не мог же он всё время в мундире ходить? Я же помню что-то такое. Ну-ка.
И потянул на себя деревянную скрипучую дверку массивного лакированного шкафа.
А туфли пришлось надеть форменные. Да, как-то не внушает оптимизма такой скромный гардеробчик. Интересно, на какие именно цели создавал свои сбережения мой визави? Нет ничего в голове. Да и что там после бутылки коньяка может быть? Желание прогуляться по ночным улицам? Прошёл мимо конторки консьержа, ткнулся в запертую дверь, обернулся нетерпеливо. А тут у нас тётушка дежурит. И не опасается же ночами одна сидеть. А вдруг грабители?
Как хорошо на улице! Спокойно и тихо. Неторопливым шагом направился к реке, только бы уйти подальше от приставучего мясного аромата, миновал Полицейское управление, Пожарное депо и спустился на Александровскую набережную. Остановился в тени Мстиславской башни, гляделся. Жаль, поблизости скамеек нет, придётся дальше пройти. Впрочем, зачем мне скамейка? Ведь прекрасно можно и на широком каменном парапете посидеть.
Так и сделал. Забрался, перекинул ноги на другую сторону, свесил их над рекой. Сижу, плечи назад отвёл, на руки облокотился, смотрю, как в воде облака с редкими звёздами отражаются. Внизу справа громада Ольгинского моста чернеет. Рыба кое-где плещется, гулко хвостом бьёт, тут же заполошно и испуганно вскрякивают в ответ вездесущие утки. А так тихо, даже трамваи давно ушли в депо. И людей вокруг не слышно, пусто. И хорошо. В голове коньячок легко шумит, настроение такое соответствующее, благодушное. Пить только захотелось.
Городовой мимо прошёл, присмотрелся, принюхался, затормозил было, да, похоже, понял, что просто отдыхаю я тут. А что на парапете сижу, так ночь же, никто и не увидит, никому я не мешаю. Ушёл служивый, стихло в стороне бряцанье уставного железа.
Прохладой потянуло, сырость забралась под рубашку, по коже озноб пробежал мурашками. Сколько уже так сижу? Пора домой возвращаться. Интересно, пустит меня в дом тётушка-консьержка? Вдруг она там крепко спит?
Интересное состояние. Вроде бы и выпил не так уж и мало, а трезвый. Единственное, так это в горле всё пересохло, пить хочется. Пора слезать с остывшего камня.
Проходить мимо Полицейского управления не захотелось, поднялся с набережной вверх, в город, повернул влево и Печёрским переулком вышел на Великолуцкую. Решил срезать дворами и сунулся в темноту густых кустов. В теле лёгкость какая-то, успеваю вовремя отклониться от лезущих в глаза веток, подныриваю под развесистые кусты, наклоняясь при этом до самой земли, пробираюсь вперёд. Казалось бы, что тут такого? Два двора пройти да на параллельную улицу выйти? А запутался, заплутал в густых зарослях. Ночь запутала, закружила. Да ещё сараи и огромные поленницы с колотыми дровами проходу мешают, заставляют обходить и отворачивать с намеченного пути.
Поднырнул под очередной сиреневый куст, помогая себе руками, перебрался под густыми раскидистыми ветвями на другую его сторону и замер. Стою на четвереньках, позиция странная, колени-то пачкать не хочется. Но потихоньку перенёс центр тяжести назад, освободил руки, присел на корточки, опустил свою пятую точку на пятки.
Это каким таким образом я на задний гостиничный двор вышел? Так закрутился в этих запутанных дворах? Потому что узнал два больших здания передо мной. Гостиницы «Лондон» и «Палермо». Названия такие звучные, с претензией на роскошь и исключительность. Но внутри я не был, не довелось, поэтому за этими названиями может скрываться простая рядовая обыденность с обычными тесными номерами-клетушками. Что-то фантазия разыгралась. А всё из-за распахнутых вверху под самой крышей прямо напротив меня двух тёмных проёмов окон и двух ещё более чёрных фигур в них, сейчас осторожно и тихо спускающих вниз на верёвке узлы с прихваченным добром. Грабители. Везёт же мне. И что делать? Как в этом времени положено в таких случаях поступать? Городового кричать? Так пока кто из них услышит, пока опомнятся да сообразят, откуда крик, пока прибегут, грабителей и след простынет. Бред. Да что я ерундой страдаю? Буду действовать по своему разумению, так как считаю нужным. А там посмотрим. Это рассказывать долго, а мысли в голове пронеслись в одно мгновение. И действовать начал сразу же, словно на автомате, не думая и не размышляя ни секунды, даже ещё до того, как принял какое-то решение. А потом и сомневаться поздно стало.
Перенёс вес тела на руки, скользнул назад, туда, откуда пришёл таким странным образом, медленно и осторожно выпрямился и выбрал сверху поленницы полешко поувесистее, прикинул его тяжесть в руке и метнулся назад, стараясь не шевелить ветвями. И как раз успел оказаться на той стороне в тот момент, когда первая из фигур приступила к спуску из окна и повисла на той же самой верёвке.
Так же тихо двинулся вперёд на четырёх костях, ощупывая рукой землю перед собой. Выпрямляться не стал, на фоне травы меня почти не видно. А выпрямлюсь — сразу из окна внезапно возникший внизу силуэт заметят. Поэтому так и передвигаюсь на носочках и руках. Только полено здорово мешает, хоть в зубы его вместо поноски бери. Но ничего, это тело пока справляется, вот что регулярные физические упражнения делают. И тут же слово себе дал твёрдое, что обязательно с завтрашнего же дня усилю свои тренировки. И бегать начну по утрам. По возможности…
Страха особого нет, но опаска и осторожность присутствуют. И азарт. Азарт такой, что аж зубы ломит.
Вроде и темень несусветная вокруг, а вижу, что кусты всё равно тень отбрасывают на землю. Вот и замер я на этой зыбкой границе чёрного с ещё более чёрным. Жду, пока абсолютно бесшумно спускающаяся сверху чёрная масса доберётся до земли. Жду и наконец-то соображаю в последнее мгновение, во что я вляпываюсь. Без крови ведь не обойдусь. В своём прошлом точно бы потом не оправдался, а здесь как? Уйти, пока ещё не поздно? Мелькнула такая мысль и… Осталась. Только вслед более трезвая пришла. А если там кого убили? В номере-то? Может, лучше было бы всё-таки городового позвать? И спугнуть воров? Городового позвать… Умный какой. Да где я его в эту пору искать буду? Нет, надо бы всё разузнать сначала, поспрошать вдумчиво будущих пленных. Но не здесь же, а где? И, главное, как? Везде затык.
Смешно? Однако пора выдвигаться вперёд, к верёвке. Ползу, останавливаюсь, жду, стараясь не дышать, а в голове уже какие только варианты предстоящей схватки не прокрутил. Чёрт! Спустившийся на землю вор чуть на меня не наступил. Отпустил верёвку, потряс ею несколько раз, задрал голову вверх и прошипел что-то еле слышно, словно змея просвистела.
И в этот момент я резко выпрямился и его по темечку полешком-то и приголубил. Со всей своей дури. Потому как дело это для меня незнакомое и куда, а главное, с какой силой бить, я не знаю. Нет у меня таких навыков, как-то не доводилось до этого людей глушить. Замахнулся второй раз и… Быстро опустил руку, подхватывая обмякшее тело в чёрном. Хорошо, что второго удара не потребовалось. Но полешко не выпустил, так и продолжаю в руке держать, хоть и неудобно, аж жуть.
— Свист, чо там у тя? — замерла наверху вторая чёрная тушка.
— Ничо, — подражая первому, тихонько, еле слышно прошипел в ответ. И придержал верёвку, чтобы не болталась. Пусть ему удобно будет спускаться. А на верёвке-то узлы навязаны для облегчения спуска.
Только перед этим бессознательное тело немного в сторонку ногой отпихнул — мешается. Словно мешок с мукой, еле справился. Второму даже не дал шанса спуститься до земли и встать на ноги. Заторопился — испугался, наверное, что провозился долго с перемещением первой тушки. Так на верёвке и встретил его точно таким же ударом. И из-за этой своей торопливости промазал. Вскользь получилось. Потому что тело коротко ругнулось, разжало руки и мягко спрыгнуло на землю. И высота-то была небольшая, меньше полуметра оставалось, а я каким-то непостижимым образом успел среагировать. Ногой на рефлексе резко махнул над землёй и удачно так ему ноги подсёк, что он почти перевернулся в воздухе вверх ногами. Бам, шлёп внизу, мерзко и сочно что-то хрустнуло и гадко завоняло. А я замер, остановив руку в верхней точке повторного богатырского замаха, судорожно сжимая в ладони сучковатое полено. И вслушался в окружающую меня ночную тишину. И как-то сразу понял, что этот вот последний грабитель уже не жилец на этом свете. Дыхания его я не слышу.
Отступил на шаг, осмотрелся, вытер рукой пот на лбу, уставился на зажатую в руке деревяшку. Самое эффективное оружие, как оказалось. И честной стали не потребовалось.
Пнул легонько лежащее передо мной тело, присел, вглядываясь в неясный сумрак ночи. Голова свёрнута набок, язык вывалился. Труп. Неужели на земле обо что-то шею сломал? Или упал неудачно? Да какая теперь разница! Тут же ясно и отчётливо пришло понимание ещё из той, прежней жизни, что теперь по-любому я останусь крайним. И никогда никому не докажу, что всего лишь хотел грабителей задержать, помочь правосудию. Нужно когти рвать отсюда. И уже ни о каком городовом не может быть и речи. Отступил ещё на шаг, замер, вслушиваясь в темноту. Тишина… Звуки где-то с той стороны здания не считаются, да и не несут они собой никакой угрозы. Уверен я в этом на все сто.
Оглянулся назад — где там первое тело, не собирается пока в сознание приходить?
А что я хотел? На что рассчитывал, когда решил полено в руки взять? Что устрашатся разбойнички моего смертельного оружия, раскаются в своём грехе и добровольно со слезами этого самого раскаяния на глазах впереди меня вприпрыжку в полицию побегут? Действительность-то она редко совпадает с нашими мечтами.
И что дальше? Уходить? Так всё оставить? А узлы? Очнётся грабитель и утащит награбленное добро. Или кто другой его подберёт. Нет, не дело так всё бросать. Лучше забрать всё с собой и потом владельцам вернуть. Ага, и таким образом самому в руки полиции сдаться? Тоже не вариант. Неужели у меня хватит духу их вот так просто бросить? Само провидение предлагает мне, таким образом, собственное материальное положение поправить, а я тут сомневаюсь. Это как с тем наводнением и уповающим на помощь Господа человеком. Вот он мне вместо лодки и посылает поддержку в виде этого уворованного грабителями добра…
Подхватил оба узла, поднял и тут же опустил на землю. Сначала проверю содержимое карманов у воров. И ночной сумрак не помешал, наоборот, порадовал в этот момент. И я с тревогой посмотрел на небо, не собираются ли уходить облака и не намерена ли как всегда не вовремя выкатиться на небо луна? Вслушался в темноту заднего двора гостиницы. Никого, ни шороха, ни разгорающегося света в окнах.
Оружия у лежащих на земле тел не оказалось, кроме складных ножей, и карманы у обоих, к моему большому сожалению, не порадовали содержимым. На прощание вложил полено в руку первого грабителя и, прихватив оба узла, нырнул под куст. И снова остановился у той же поленницы. А отпечатки пальцев? Не знаю, есть ли уже такая возможность у полиции, но нечего попусту рисковать. На всякий случай вытянул платок из кармана, подхватил новое полешко, вернулся и поменял местами ударный деревянный инструмент. Прежнее нужно любым образом с собой прихватить и по дороге как-нибудь аккуратно от него избавиться.
А узлы? Ну, куда я с ними пойду? Вдруг кто увидит? А увидят точно, город большой и обязательно в этот момент кто-то не будет спать. Или ещё лучше. Нарвусь на скучающего от безделья городового. Вот же развлечение само в руки идёт. Потом свяжут одно с другим, и пожалте бриться. И стричься. Налысо.
Присел тут же под кустом, развязал узлы, проверил содержимое. Барахло. Для кого-то нужное и денег стоящее, а для меня оно ни к чему. Вещи мне не нужны. Шапку меховую зимнюю, две шубы разных размеров тоже оставлю. Что ещё? Костюмы мужские? Мне уж точно они не понадобятся. Коробка резная, деревянная на ощупь. Что в ней? Нащупал спереди кнопочку, нажал, откинул крышку и тут же захлопнул. Тускло блеснули драгоценные камни. Взять? А если там что-то приметное? Влечу по-глупому на реализации. А для чего я тогда во всё это влез? Лучше бы уполз тихонько назад и сидел бы дальше в своей квартирке так же тихонько и бедненько. Значит, решено, коробку я забираю. А кожаный небольшой саквояжик тут же? Заберу, само собой, мне с ним гораздо удобнее будет. Сколько я уже здесь нахожусь? Вроде как всю ночь по ощущениям, а так, в реальности, всего минуту-другую.
И второй узел развязал. Всё то же самое, только в нём оказались женские вещи. И ещё одна деревянная резная коробка, лишь чуть больше размерами. Выходит, воры ограбили семейную пару?
Ладно, оставлю всё как есть, пусть так и лежит вокруг тел. Может, подумают, что не поделили ночные воры награбленное, задрались между собой, или внезапно новые конкуренты объявились так не вовремя для них?
А ощущения мерзостные. Словно сам в гостиницу залез. Поздравляю вас, поручик, с первым воровским делом. Дожили-с. Как ни крути, а всё равно преступник. Совесть у меня где-то в глубине сознания заворочалась. Поздно уже ворочаться, дело сделано. Утром газеты почитаю и подумаю, что со всем этим дальше делать.
А пока хватит комплексовать, наверняка это остаточные проявления сознания прежнего хозяина этого тела.
Коробки в саквояж, благо замочки простенькие, сдвижные, ноги в руки и вперёд, на речку.
А если там снова городовой бродит? И Управление полиции к тому же совсем рядом? Ну и хорошо, пусть бродит, я же не собираюсь ему навстречу выходить. Знаю, что он там есть, и этого достаточно. Обойду осторожно. И вообще, можно тихо стороной к воде спуститься и руки помыть. А то, что Управление рядом, так его даже воры не испугались, в гостиницу полезли. Так чего же мне-то бояться?
Так и сделал. Удачно получилось, никого не заметил и не услышал. А потом поднялся от воды наверх и, выбрав затенённое местечко, осмотрел содержимое саквояжа.
Деньги. И больше ничего. Собрался открыть коробку с драгоценностями, да передумал. Нечего тут маячить.
Уходить нужно. Куда только? На квартиру возвращаться в таком грязном виде нельзя ни в коем случае. И саквояж этот слишком приметная вещь. Могут потом его в розыск объявить. А я ночью да с ним в руках слишком уж заметен. И ведь центр города. Почти. И во дворах саквояж не спрятать, его быстро пацаны найдут. Куда? Реку переплыть? Вот на воде полоса от плывущего меня точно сразу заметна станет. Ещё где можно спрятать? Там, где я хоть как-то места знаю. На аэродроме? Больше негде.
Тогда так и пойду вверх вдоль реки, потом через железную дорогу перейду и как раз на нашем поле окажусь. Часовых обойду, да и не собираюсь я к ангарам с самолётами лезть, где-нибудь в сторонке заховаю. Пошли, что ли? У-у, ворюга я несчастная.
Иду, по сторонам поглядываю, а больше всего прислушиваюсь. Особенно к настороженной тишине за спиной. Редких встречных прохожих стараюсь заранее стороной обходить. И не топать, само собой разумеется. Ночью шаги далеко по брусчатке слышны. Хорошо ещё, что туфли надел. Поэтому и обхожу встречных загодя, что слышу их топот издалека.
До Покровской башни дошёл без проблем. А дальше перебрался через ручей и оказался в Алексеевской слободе. И тут меня почуяли или услышали собаки. Ох и громкий лай раздался в ночи со всех сторон! Пришлось плюнуть на свою затею и развернуться назад.
Как хорошо было раньше. Когда не было этого саквояжа. А теперь брожу с ним полночи, словно идиот, вместо того чтобы десятый сон видеть, и не знаю, где его спрятать и куда деть. Нет, пьянству бой. Не был бы выпивши, на улицу бы меня не понесло. Прогуляться решил! Воздухом подышать захотелось! Открыл бы окно в комнате и дышал на здоровье!
Вернулся на берег, уселся у маленького, тихонько журчащего ручья на холодные камни, задумался. А что я так в этот саквояж вцепился? Для чего он мне нужен? Чтобы содержимое таскать? Так его отлично переносить можно и без него. Свёрточек соорудить из тряпок. Например, вот из этого…
И я быстро подскочил на ноги, огляделся, выбирая местечко поукромнее. Укрылся за прибрежными ободранными кустами, в два движения сбросил брюки и кальсоны. Брюки натянул назад, а вот из кальсон сделал себе что-то вроде пояса и в него увязал всё содержимое саквояжа и коробок.
В сам саквояж же загрузил несколько камней и отправил его на дно речное вместе с опустевшими коробками. С глаз долой такую улику. Завязал крепко пояс под рубашкой, ещё раз ополоснулся и, прикинув, как я смотрюсь со стороны, отправился домой. С гулянки я возвращаюсь, с гулянки, пьяненький, если кому интересно станет…
Громкий и настойчивый стук в дверь заставил проснуться и подскочить на кровати от испуга. Сердце подскочило к горлу, забилось суматошно, в голове промелькнули разом все мои ночные приключения. Полиция, что ли, ломится? Пришли за мной?
Одним движением выпрыгнул из постели, быстро, как по тревоге, оделся, одновременно закидывая ногой подальше под койку длинный и плотный свёрток из моего нижнего белья со вчерашними трофеями. Вычислили! Как только узнали?

Глава 6

Заставил себя остановиться, замереть на месте, силком запихивая колотящееся в горле сердце на положенное ему законное место в груди. Что это я так задёргался? Рыльце в пушку? Но я же никого не грабил, в номера не влезал и по верёвке не спускался, наоборот, косвенным образом, так сказать, смог помочь силам правопорядка в задержании и определении личности преступников! И в сохранении уворованного добра.
Стоп. Надо было все вещи назад в узлы увязать. Тогда бы вообще никаких последствий не было бы. И какого чёрта я их развязал? Теперь точно все знают, что кто-то уволок деньги и коробки с драгоценностями. Не, это точно не я, это кто-то другой.
А всё остальное — это лишь буйный взлёт фантазии и моего воображения.
Взгляд неудержимо и безуспешно попытался заглянуть под кровать. Ничего отсюда не видно. И хорошо, что не видно. Пока буду считать это… Этот свёрток — боевыми трофеями. Той самой спасительной лодкой, ниспосланной мне провидением. И на время забуду о его содержимом. Да! Именно так и нужно к этому отнестись. А ещё лучше будет, если я над всем этим чуть позже подумаю, когда с неожиданными визитёрами разберусь!
Вновь в дверь несколько раз стукнули. И стучат-то, оказывается, вежливо, не ногами тарабанят. А я спросонок не понял и всполошился. А времени сколько? Который час-то?
И я потянулся к лежащим на столе часам. Ох ты! Это я столько времени проспал?! На построение же пора!
Звонко щёлкнула об ограничитель задвижка, толкнул дверь от себя, застыл в проёме, глядя на отскочившего в сторону Андрея.
— Осторожно! Убьёшь ведь! Проспал? Стучу тебе, стучу, уже подумал, что ты без меня в роту ушёл. Подъём, соня, труба зовёт! — и тут же резко перескочил на другую тему. — А неплохо мы вчера посидели! Я утром вообще голову еле-еле оторвал от подушки. Эх, скорее бы до столовой добраться, до кваса, во рту словно птицы гнездо свили да нагадили. Ты что, так и будешь столбом стоять? Поторапливайся, дружище, поспешить нужно.
Друг бесцеремонно отодвинул меня плечом в сторону, протиснулся в комнату, обдавая меня при этом знакомым всем и сразу узнаваемым ароматом свежего утреннего одеколона и несвежим выхлопом похмелья. Похоже, не одного меня такая мысль посетила. Андрей принюхался, уловил запах витающего в комнате перегара и скривился.
— Хоть бы окно на ночь открыл. А я гляжу, нет тебя внизу и нет. Решил вот поторопить. Да ты что столбом застыл? Собирайся, собирайся, Серж, в столовую опоздаем. А там квас на столах. Холодненький такой и с пузырьками. В нос так и стреляет. — Голос Андрея приобрёл мечтательные нотки, он даже глаза невольно зажмурил.
Я тоже непроизвольно сглотнул сухим горлом от такой заманчивой картинки, скривился от раздавшегося, как показалось, скрежета. Да, кваску сейчас холодненького не помешало бы выпить. Кружечки две так. Залпом. Или три. Вчера за день помещение так от солнечных лучей прогрелось, что всю ночь дышать нечем было.
— Ну так открой, если тебя не затруднит. Пусть и правда хоть немного комната проветрится.
И я снова засуетился. Только на этот раз расторопно и уже почти без лишних эмоций быстро собрался, предварительно умывшись и побрившись на два счёта. И руки не дрожали, и даже не порезался при этом удивительном процессе. Впрочем, почему-то я вообще ни разу при бритье не резался, с самого первого раза, как здесь оказался и лезвие в руки самостоятельно взял. Тут самое главное, режущих движений лезвием не допускать, тогда и будет всё отлично. Вот как у меня сейчас. А, вообще, если правду, конечно, говорить, то я все тонкости этого дела подсмотрел у того санитара, что меня в госпитале брил. Как оказалось чуть позже — ничего сложного, твёрдая рука нужна, и всё.
Вся моя гигиена заняла от силы минут десять, а через пятнадцать я уже был полностью готов к выходу.
— Мы идём?
Никакой ответной реакции. И зачем тогда торопил? А что это мой друг так к окну прикипел, что даже через подоконник перевесился? Подошёл, глянул на объект его пристального внимания и всё понял. Барышни там внизу ходят, гимназистки молоденькие. Ишь, как торопятся на свои занятия, спешат. И что, спрашивается, он там смог разглядеть? Шляпки же у них на головах, ничего сверху не видно.
— Дружище, а как же твоя тайная любовь? О которой ты мне вчера все уши прожужжал? — Отодвинул Андрея в сторону от окна и мягко направил его в сторону двери. Прикрыл плотно оконные створки, задёрнул занавески. Развернулся к выходу и не удержался, бросил быстрый взгляд в подкроватный сумрак. Ничего не видно, хорошо. Хозяева в моё отсутствие в комнату не зайдут, можно спокойно уходить.
— Любовь это любовь, она в моём сердце всегда живёт. А любоваться барышнями никогда не помешает. Тяга к прекрасному, она, знаешь, облагораживает даже такую чёрствую душу, как твоя, — после небольшой паузы немного пафосно всё-таки соблаговолил ответить Андрей, топая к двери и с сожалением оглядываясь на прикрытое окно.
Дурень, и что оглядывается? Лучше бы вниз поторопился. На улице барышень проще разглядывать.
— Скажи ещё, что и голову от греховных помыслов очищает, — закрыл комнату на ключ и отработанным привычным движением ладони проверил, ровно ли сидит фуражка на голове.
— Будешь смеяться, рассоримся.
— Да не смеюсь я. Ты же сам видишь, насколько я серьёзен. Прости, если что не так сказал. Просто твои вчерашние восторженные дифирамбы своей новой пассии несколько не стыкуются с сегодняшним поведением. Слушай, а ты мне раньше ничего не рассказывал, что у тебя появилось очередное сердечное увлечение.
— Пойдём уже, а? — взмолился мой друг, увиливая от ответа. — Опаздываем.
Эх, как он жалеет о своей вчерашней несдержанности. Проговорился. Ладно мне, а если бы кому другому? И не стану я ему в душу лезть, подробности выпытывать, потому что это не моё дело.
Так ему и объяснил. Пусть успокоится. У меня и своих дел по горлышко. И не бутылочное горлышко, а своё собственное, родное. Где бы и как бы так аккуратненько о вчерашних ночных событиях возле гостиницы разузнать? Интересно, может, в утренней газете что-нибудь написали? Сейчас бы мимо «Палермо» да «Лондона» прогуляться, посмотреть, что там происходит, но нельзя. И вообще нам в другую сторону нужно поторапливаться, и это сейчас главное. Да и подозрительно это будет выглядеть, пришла в голову отрезвляющая мысль, на самом-то деле — вокруг разыгравшегося поздней ночью сражения бродить. Знаю откуда-то, что преступников всегда на место совершённого преступления тянет. На этом их и ловят. Иногда.
А что, я себя уже к преступникам причислил? Не рано ли? Ведь помыслы мои с самого начала были чисты, и действовал я таким образом лишь для того, чтобы задержать грабителей. И ценности спасти. А то, что в итоге получилось… Ну, так вот вышло. Бывает. Теперь-то, на относительно свежую голову соображаю, что не получится у меня просто так вернуть содержимое саквояжа его настоящим владельцам. Слишком много глупостей я вчера по пьяной лавочке наделал. Зачем узлы распотрошил, спрашивается? Вообще не понимаю. Нет, меня, наверное, сразу в Сибирь отправят, даже разбираться в моих истинных намерениях не станут. М-да.
Ладно, посмотрим. А пока буду руководствоваться той самой умной мыслью, что мне ночью в голову пришла. О божественном провидении и его своевременной помощи…
За столом первым делом притянули поближе к себе кувшин с пенистым напитком, осушили его до дна, попросили принести ещё один такой же полный и лишь потом приступили к завтраку, не обращая никакого внимания на посыпавшиеся при этом со всех сторон дружеские подначки и шуточки. Ничего обидного и умаляющего офицерское достоинство в этих подначках не было, поэтому отшутились в тон, а там и разговор за столом перескочил на предстоящие сегодня роте дела.
— По слухам, — сделал таинственный вид прапорщик Миневич, смешно скосив при этом глаза в сторону представителей нашей славной канцелярии, тем самым невольно выдавая истинный источник этих самых слухов, — сегодня ожидается посещение роты выпускными классами кадетского училища. Так что готовьтесь, господа офицеры, в полной мере насладиться ролью воспитателей и побыть временными экскурсоводами.
— А вы утренних газет не читали, поручик? — переключил на себя моё внимание штабс-капитан Позднов, старший лётчик авиароты.
От этого простого вопроса у меня сразу запершило в горле. Даже пришлось отложить в сторону нож и вилку и подхватить бокал с прохладным напитком. И почему я утреннюю газету не купил? Теперь вот нервы свои трачу.
— Признаться, мне сегодня утром несколько не до газет было, — и я снова припал к бокалу, спрятав свой интерес в его глубине.
— Да, да, видели вчера вас с Андрэ в ресторации, да подходить к вашему столику не стали. Очень уж вы душевно сидели. Как вам «Шустовский» показался? Хорошо пошёл?
— А каким он ещё может быть? Великолепен, как всегда. И пролетел быстрым соколом. Так что там с утренними газетами? Что-то действительно стоящее внимания? — попытался вернуть разговор к интересующей меня теме.
— А мы вот лишь шампанским вчера удовлетворились. Впрочем, зато сегодня с утра на прохладительные напитки не налегаем, — штабс-капитан отправил в рот отрезанный кусочек мяса, прожевал его неторопливо, отложил в сторону вилку, промокнул губы салфеткой и вновь овладел вниманием соседей по столу. — Представляете, этой ночью в городе немецких промышленников ограбили. В гостинице, где они проживали, как оказалось, целая бандитская шайка орудовала. В вечернее питьё подсыпали немцам сонный порошок, дождались, пока хозяева крепко уснут, проникли в номер и открыли сообщникам окно…
Приковав к себе всеобщее внимание и явно довольный таким произведённым эффектом, штабс-капитан замолчал, медленно отрезал очередной кусочек бифштекса, положил его в рот и с наслаждением начал неторопливо жевать, не обращая никакого внимания на ожидающих продолжения офицеров.
— Ну же, Виктор Николаевич, не тяните. Рассказывайте дальше, — первым не выдержал затянувшейся паузы Миневич.
— Вот сколько раз я вам говорил, Николя, что лучше читать по утрам газеты, чем дешёвые бульварные романы, которыми вы так увлекаетесь. И были бы вы всегда в курсе местных новостей, — тут же не преминул уколоть прапорщика Вознесенский.
— Как будто вы их читаете, Андрэ, — не остался в долгу Николай Дмитриевич. И снова затормошил соседа напротив. — Ну же, Виктор Николаевич, рассказывайте. Известно хоть, что украли-то? А грабителей уже поймали?
— Представьте себе, поймали, как это ни удивительно. Обычно наши полицейские ни на что не годны, а тут, право слово, самым чудесным образом вовремя появились. Взяли грабителей на горячем, прямо под распахнутыми настежь окнами и с украденными вещами. Похоже, так газета пишет, не поделили преступники ворованного добра и затеяли под окнами драку, в процессе которой один из них и убил своего подельника. Поднятый при драке шум в ночи и привлёк дежурившего на площади полицейского. Или есть ещё одна, несколько другая версия, которую рассматривают наши доблестные стражи порядка и законности. Один из спускающихся вниз грабителей не удержался на верёвке и упал, свернув себе шею. Полицейские расследуют обе версии произошедшего. За первую говорит разбросанное по земле уворованное имущество и орудие преступления в руке одного из них.
— А может, это был третий сообщник, который пожелал избавиться от соучастников и присвоить всё награбленное добро себе? А что пишут? Много украли? — от горящих любопытством и азартом глаз Миневича можно было прикуривать.
Да что юный прапорщик — внимание почти всех офицеров за столом тоже оказалось приковано к этому интересному рассказу. Выходит, не все офицеры в нашей роте пристрастились к утренним газетам. А какие правильные вопросы прапорщик задаёт. Я бы и сам точно такие же задал, если бы не опасался привлечь к себе ненужное внимание.
— К сожалению, больше ничего конкретного не написали, — не затянул с ответом штабс-капитан, видя всеобщую заинтересованность. — Обещали дальнейшие подробности этого дела осветить в вечернем выпуске.
Больше за столом ничего для меня интересного не прозвучало.
Кадеты… Почему-то представлял себе этаких маловозрастных детишек, вроде того, виденного недавней порой на вечерней городской улице. Когда мне этот мелкий засра… Гм… Этот сынок уважаемого капельмейстера в пах локтем с разбега въехал. И после этого ещё наглости набрался к нам на аэродром в гости напрашиваться. Хорошо, что тогда рядом не было представителей женского полу. Вот бы оконфузился.
Так вот, на поверку гости оказались вполне взрослыми ребятами из выпускных и старших классов. Некоторые даже с гордостью носили вполне себе приличные и ухоженные усики. Большинство из них скоро будут зачислены в офицерские училища и через пару лет наденут погоны…
Казалось бы…
На самом деле довольно-таки скоро по бескрайним просторам Руси прокатится стальным катком огромное горе Мировой войны, в горниле которой сгорят многие и многие сыны нашего славного Отечества. И эти вот кадеты будут сбегать на фронт и воевать за свою страну, за привитые им с детства идеалы. И умирать. И ничто и никто не сможет их удержать в тылу. Насколько я помню, бегство кадетов на фронт из нашего города приобретёт прямо-таки повальный характер… И близость к фронту сыграет тут немаловажную роль.
А пока они все живы и сейчас с неподдельным интересом рассматривают невиданную ими доселе технику, задают различные вопросы по существу, а не только с горящими от восторга глазами, умудряются вопреки предостережениям воспитателей залезать в кабины аэропланов, с удовольствием пачкают ладони в моторном масле.
Это я говорю только о посещении кадетами наших лётных ангаров, а ведь у них впереди и ремонтные мастерские, где тоже довольно-таки будет интересно пытливым молодым умам. Эх, не позавидуешь нашим ремонтникам сегодня.
Напоследок все вместе сфотографировались возле ангаров. Откуда-то самым волшебным образом объявился фоторепортёр городской газеты, с не менее восторженным любопытством и профессиональным интересом вслед за кадетами умудрившийся пролезать в каждую щель. Ни один закуток не остался им необследованным…
На завтра у меня намечались полёты, поэтому я решил сбежать из расположения пораньше, с разрешения командира, само собой разумеется. Сослался на необходимость посещения портного. Нужно было забрать наверняка готовый заказ. Сколько можно в одном и том же на службу ходить.
В городе не удержался и всё-таки прошёлся мимо вчерашних гостиниц, правда предварительно купил утреннюю газету, которую тут же с жадностью и прочитал. Всё в точности так, как нам сообщил за завтраком Виктор Николаевич. И ничего сверх того, никакой информации. Осталось лишь вечернего выпуска дождаться. И у гостиниц никакого ажиотажа, всё как обычно. Прогуливающаяся публика, меланхоличные, с непрошибаемым спокойствием на лицах извозчики, спешащие по расписанию трамвайчики.
Ну и ладно. Так и прошёл неторопливо мимо, изредка стараясь незаметно коситься в затенённый промежуток задних дворов за ними. Осталось слева каменное здание почты, справа памятник Александру Второму. Почему-то сегодня просторная площадь вызывала непреодолимое желание поскорее убраться с открытого места. Всё казалось, что со всех сторон на меня кто-то смотрит.
Прогулялся по небольшому парку с красиво обрезанными кустами во внутреннем дворе здания Псковского общественного управления. Успокоившись, пересёк торговую площадь и вернулся по набережной к Управлению полиции. Ничего нового. Город как стоял, так и стоит, не обращая никакого внимания на суету своих очередных временных жителей. Проносятся века и эпохи над маковками его церквей, оставляя после себя лишь ржавую пыль. А люди… Люди под влиянием великой истории своего древнего города тоже никуда не торопятся, за исключением уличных разносчиков. Вот тем положено суетиться, их ноги кормят.
Не забыл и портного навестить. Забрал готовые вещи, упакованные в плотный тючок. Правда, сначала мне их предложили доставить на квартиру в приличном, так сказать, виде, не измятом, да я отказался. Пусть упаковывают. Обращусь к Елене Сергеевне, она обязательно поможет. Наверняка в доме такую услугу оказывают. Есть же в подвале своя прачечная? Значит, там и отпарить, и отгладить смогут.
А домой возвращаться страшновато было, даже не страшновато, неверно выразился, а как-то сторожко. И хочется, и колется. Но решился, пересилил свой непонятно откуда взявшийся страх, вернулся. Перед возвращением вечернюю газету приобрёл. Дотерпел до квартиры, не стал на улице читать, ибо моветон. И дома первым делом дверь за собой на защёлку закрыл. Потом бросил свёрток с вещами на кровать, а сам под оную заглянул. Лежат мои кальсоны, никуда не делись. Можно теперь и газету изучить.
Выпрямился, газету, прочитав самое интересное, отложил в сторону, отошёл к окну, отодвинул в сторону штору, выглянул на улицу. Никто за моими окнами не наблюдает. Что-то у меня нервы расшалились. Ох, чую — во мне до сих пор воспитание прежнего хозяина живёт.
Оно-то, конечно, хорошо, но вот в таком щепетильном деле, несомненно, мешает. Слишком много получается переживаний и сомнений.
Скинул китель, стянул сапоги и брюки, опустился на колени и вытянул плотную колбасу тряпичного свёртка из-под кровати. Ожидал налипшей пыли, но на удивление всё было идеально чисто. Белая ткань моего нижнего белья даже не запачкалась.
Развязал завязки и несколькими резкими движениями вытряхнул содержимое на кровать. Проверил рукой, чтобы не осталось внутри ничего. Пора подсчитать, сколько всего получилось. И с драгоценностями определиться. Мне они ни к чему, придётся от них обязательно избавляться. Только не через магазины. Как? Придумаю что-нибудь. В крайнем случае камни выну из оправ, а металл переплавлю в мастерской. Да выкручусь как-нибудь, в конце-то концов. Куда я денусь, если всё это добро придётся себе оставить. Отдавать же нельзя, да и некому. Из газеты узнал, что ограбленные немцы сразу же, как только оправились от последствий воздействия сонного порошка, собрали уцелевшие манатки и после полудня уехали из города скорым поездом на Варшаву. И в полицию я его, добро это, не понесу, ещё чего не хватало. Стыдоба-то какая будет. Представляю, как на меня смотреть сослуживцы начнут и какие слухи вокруг моего имени закружатся. Так что оставляю всё себе…
Долго не мог заснуть, ворочался на кровати до самого рассвета. И забылся в коротком, но на удивление крепком сне без сновидений лишь под предрассветное пение птиц за окном. А разбудили меня звонки трамваев под окнами. И вместе с пробуждением и хорошим настроением пришло чёткое понимание того, что ничего я с драгоценностями делать не буду. Пусть себе лежат спокойно. Время скоро настанет тяжёлое — и куда меня может забросить судьба, неизвестно.
Настроение отличное. Подскочил и, припомнив данные самому себе обещания, приступил к выполнению физических упражнений. После чего последовала утренняя прогулка и последующий за ней лёгкий завтрак в уже ставшем привычном окружении семьи хозяев-домовладельцев. Там меня и выловил Андрей. Уселся напротив меня на предложенный хозяевами стул, принял в руки протянутую чашку горячего чая, подхватил с блюда свежую булочку, быстро со всем этим расправился и с откровенным нетерпением во взгляде уставился на меня.
— Ну, куда ты так с утра торопишься? Времени до построения у нас ещё достаточно, — я продолжал неторопливо откусывать от вкусной и душистой булки с изюмом намазанные маслом кусочки, наслаждаясь при этом и безмятежным спокойствием солнечного утра, и уже позабытым в той жизни вкусом свежей выпечки.
— Душа в небо рвётся. А ты что-то в последнее время спокойнее стал. Раньше к своему «Фарману» впереди меня бежал. А теперь спокойно сидишь и чай пьёшь. Разонравилось летать?
— Ничего не разонравилось, — что-то разговор не в ту плоскость развернулся. Одним разом затолкал в себя остатки завтрака, додавил всё сверху двумя глотками душистого, чуть остывшего чая и поднялся на ноги. Этот торопыга разве меня поймёт?
Поблагодарил хозяев, вежливо с ними раскланялся и вышел из-за стола. Подождал пару мгновений, пока мой друг проделает те же самые действия, потянул его прочь, на улицу. Свежий и прохладный утренний воздух, ещё не нагретый солнечными лучами, бодрил и просто-таки заставлял беспричинно улыбаться прохожим и прибавлять шаг. И ноги начали приноравливаться к мощёным мостовым, и витающий в воздухе аромат утренней выпечки и кофе, и отличная погода с чистым безоблачным небом — всё сегодня радовало. На ходу подхватил из рук разносчика протянутую мне утреннюю газету, так же не задерживаясь расплатился, свернул её в трубочку и пошёл дальше, догоняя ушедшего чуть вперёд Андрея.
Ближе к расположению роты начали чаще здороваться и приветствовать сослуживцев. Народ стекался на службу. Офицеры добирались в основном из города, а младший состав из расположенной рядом со штабами Пометкиной слободы.
Уже ставшее привычным посещение столовой, построение и наконец-то аэродром.
Лётное поле встретило грохотом прогреваемых моторов, запахами масла и бензина, горячего металла и специфическим ароматом пролаченных крыльев.
Перепрыгнул через борт, придерживая фуражку, чуть присел, амортизируя приземление и нещадно при этом сминая газетку, подождал, пока отъедет грузовичок, и чётким шагом, разгоняя сапогами порскнувших в стороны кузнечиков, зашагал к выстроившимся в ряд перед моим «Фарманом» механикам. Принял доклад. Техника в порядке, к полёту подготовлена. Теперь личный предварительный осмотр. Скептических взглядов в мою сторону сегодня почти не было. То ли народ уже несколько попривык к моим новым, как они считали, причудам, то ли приняли наконец-то их как должное. Хорошо бы, если бы это было последнее.
Подошёл к носу аппарата, взгляд влево-вправо, шаг вперёд, вплотную к кабине и быстрое движение рукой — то ли похлопывание, то ли поглаживание фанерной обшивки. Не поверите, но и мир вокруг сразу заиграл свежими красками, и на душе стало легко и ясно, словно отозвался мне самолёт, принял мою ласку и приветствие. И всё равно мне, кто и что на это скажет. Не правы те, кто считает его неодушевлённым куском фанеры и железа.
Он живой, со своей душой и чувствами. Чушь? Может быть. Но спросите об этом любого лётчика, и он вам ответит точно так же… Если увидит, само собой разумеется, что вам вообще можно так отвечать.
Во время осмотра хвостового оперения и костыля успел заметить мелькнувшую на входе фигуру инженера. Прерывать осмотр не стал, ещё чего не хватало. Процедура есть процедура. Не мной она заведена и не мне её нарушать. Впрочем, тут же поправил сам себя, она ещё не заведена. И, кстати, не с моей ли лёгкой руки она приживётся в роте? Посмотрим.
Спокойно закончил наружный осмотр, забрался в кабину, осмотрелся. Всё в порядке, ручка и педали ходят свободно, видимых повреждений и посторонних предметов не наблюдаю.
Спрыгнул на утоптанную и оттого уже начинающую чуть пылить землю, направился к расслабленно стоящему возле входа в ангар инженеру.
— Доброе утро, Герман Витольдович.
— Доброе, Сергей Викторович, доброе. Как вам аппарат? Всё осмотрели?
— Замечаний после осмотра и доклада механиков нет. А как он себя в воздухе сегодня покажет… Посмотрим.
— Сегодня снова будете кабину мешками заполнять?
— Пожалуй, достаточно будет положить пару мешков на переднее сиденье.
— Имитируете вес наблюдателя?
Так точно. Буду привыкать. Не всё же одному летать. Когда-то же пришлют к нам пополнение?
— Обещают. Хорошо, Сергей Викторович, не буду вас отвлекать, продолжайте свои осмотры. Очень уж они у вас интересны и поучительны. Не будете возражать, если я порекомендую Роману Григорьевичу приобщить остальных лётчиков к этой процедуре?
— Ради бога. Дело-то нужное, жизненно необходимое.
— Только не всем понятное, — подхватил инженер и вдруг улыбнулся задорно. И подмигнул.
И что это он так резко ко мне своё отношение изменил? Из-за барышни? Впрочем, судя по моей, то есть не моей, а моего предшественника в этом теле реакции на слова нашего командира и последующему такому лёгкому отказу от безобидного, казалось мне ранее, флирта… Пустое всё это. Болван вы, поручик… Были. Смею надеяться, что впредь таких ошибок больше не допустите. Ни к чему отношения с офицерами роты из-за подобных пустяков портить. Это для меня явный пустяк, а для инженера, как оказалось, очень даже жизненно важный момент. А с инженером тем более нечего отношения портить. Парашютов у нас нет, мало ли как может техника себя в воздухе повести… Что? С этой точки зрения раньше не рассматривал эту проблему? А зря. Жизнь, она такая… Жизнь. Мало ли как бывает.
— Герман Витольдович, скоро все поймут эту необходимость, не волнуйтесь. Аэропланов выпускают всё больше и больше, механиков для их обслуживания не успевают готовить в полной мере, люди будут уставать и могут просто от этой усталости допустить… Ну-у, какую-нибудь малую ошибку. Гайку не докрутить, например, или уровень масла в моторе перед вылетом не проверить. Пропустить истёршийся трос расчалок, дырку в крыле или пониженное давление воздуха в шинах. Казалось бы, пустяк. Но это на земле. А в воздухе?
— Вы правы. Согласен. Но что-то вы уж совсем мрачные картины рисуете. Не думаю, что всё так плохо будет, — замолчал на миг и продолжил, пристально вглядываясь в моё лицо: — Интересный вы человек, Сергей Викторович. Не ожидал. Благодарю за разговор, а сейчас вам пора к командиру. Заговорились мы с вами.
Чёрт! Увлёкся разговором и своими размышлениями и упустил контроль за временем. А ведь мне и на самом деле уже давно пора в курилку, на предполётные, так сказать, указания.
Издалека вижу, как все лётчики собрались тесным кружком, один я запаздываю. Ускорил шаг, заторопился, почти срываясь на бег, перед курилкой притормозил, пошёл медленнее, отдышался. Вскинул руку к виску, доложился командиру. Повинуясь указательному ответному жесту, пристроился на указанное мне место на скамейке, вслушался в прерванный моим появлением общий разговор. Про аэропланы говорят. А тут и командир привлёк к себе внимание, обрывая общую болтовню, заставляя сбросить вальяжную утреннюю расслабленность. Обозначил сегодняшний план полётов, предстоящие к выполнению задачи, вынудив меня тем самым крепко задуматься. Я-то по простоте своей предполагал, что сейчас лётчики летают как бог на душу положит, по своему плану и своей доброй воле. Ан нет, и тут существует строгий порядок и лётные задания. Определили нам и порядок взлётов.
После окончания указаний я решил задержаться. Очень уж меня вопрос с парашютами интересовал. Вот и решил его прояснить. Почему-то не стал обращаться ни к Андрею, ни к кому-либо ещё. А что? Командир уже немного привык к моим новым причудам и фокусам, наверное, и этот мой интерес для него не окажется чем-то из ряда вон…
— Предполагал, что вы, Сергей Викторович, знаете отношение высокого начальства к этому вопросу.
— Увы, — я даже для убедительности руками развёл. — После госпиталя вылетело из головы.
— Гм. Ясно. Изобретение господина Котельникова, несомненно, весьма полезная штука, и все авиаторы это прекрасно понимают. Однако у начальства своё мнение. Побоялось оно, что лётчики будут при любом отказе спешно покидать свои аэропланы. А это дорогое удовольствие. Легче новых лётчиков обучить, чем потратить деньги на покупку новых самолётов, — отвернулся в сторону капитан, гоняя желваки на скулах.
Понятно. Всё, как всегда.
— А если покупать за свой счёт?
— Тогда придётся за границу ехать. Насколько я знаю, лицензию на их производство кому-то там продали.
— Да неужели? А может, обратиться к изобретателю? Договориться, так сказать с ним в частном порядке?
— Сергей Викторович, я прекрасно понимаю ваше опасение. Особенно если учесть ваше долгое пребывание в госпитале, но вы хоть представляете себе, сколько это изобретение может стоить?
— Не представляю. Только мне кажется, что и моя жизнь, и ваша, и каждого лётчика из нашей роты неизмеримо дороже стоит этого куска шёлка, чтобы там ни говорило наше высокое командование. Почему бы не узнать?
— Вот вернёмся осенью в столицу и узнавайте сколько угодно. А пока постарайтесь больше не попадать в госпиталь.
На этом разговор и закончился. Говорить что-то командиру о близкой войне я не стал, всё равно он мне не поверит, как не поверил и Андрей. Потёр зачесавшийся шрам на лбу, поправил фуражку и зашагал к своему ангару, отрываясь на вылетающих из-под ног кузнечиках, безуспешно стараясь пнуть ни в чём неповинных букашек. Зато успокоился и к выстроившимся в ряд у «Фармана» механикам подошёл собранным и готовым к полёту.
Выслушал короткий доклад старшего механика аэро плана, флотского артиллерийского лейтенанта, совсем недавно переведённого к нам в роту из Кронштадта. Дал команду «вольно» и коротко рассказал о предстоящих мне вылетах под непрестанное стрекотание моторов взлетающих аэропланов. Это тоже моё нововведение, и пусть люди начинают потихоньку к ним привыкать. Всё всем нам на пользу пойдёт.
Пора и мне в кабину. Как раз механики развернули «Фарман» вдоль ангаров, носом в направлении старта. Перед этим ещё раз пробежался вокруг самолёта, визуально проверяя, всё ли в порядке, и остановился возле кабины. Подтянулся, заглянул на переднее сиденье, убедился, что про мешки с песком не забыли и аккуратно их уложили. Снял с тросов куртку, надел, застегнул пуговицы. Повёл плечами, потянулся за шлемом. Ах ты, совсем же забыл! Вытащил из кармана белоснежный аккуратно сложенный пакетик. Фуражку передал в руки стоящего рядом младшего механика. Развернул и натянул на голову подшлемник, с удовольствием увидел открытый от удивления рот ефрейтора. Вот теперь можно и шлем надевать. Застегнул ремешок под подбородком и… Развернулся к старшему механику:
— Сергей Степанович, вы же у нас из артиллеристов? — Дождался утвердительного кивка и продолжил: — Подумайте, пожалуйста, как нам на мою кабину крепление для пулемёта придумать.
— Так их же наблюдателю положено устанавливать? — удивился Изольцев.
— Вот именно, что положено. А где вы видите наблюдателей? Нет их. А если и не будет? Так что подумайте хорошо над моей просьбой, убедительно вас прошу.
Оставив за спиной ошарашенного необычной просьбой лейтенанта, я полез в кабину. Застрекотал за спиной мотор, по фанерной обшивке застоявшегося на земле аэроплана прошла нетерпеливая дрожь, завибрировал мелко тоненький полик под ногами, словно вынуждая побыстрее поставить ноги на педали. Гитарной струной зазвенела слева какая-то перетянутая расчалка. Слева и справа пусто, помех нет, можно выруливать. Дал отмашку руками, и механики привычно отскочили в стороны и так же привычно и быстро пригнулись. Это чтобы верхним крылом по голове не получить. Только я-то не на взлёте, а только собираюсь тронуться с места. Улыбнулся понявшим свою ошибку унтерам и кивнул головой выпускающему аэроплан Изольцеву. Двинул рукоятку газа вперёд, и «Гном» радостно набрал обороты. Оглянулся за спину на поднятые клубы пыли и легко покатился на исполнительный старт. Не останавливаясь, развернулся, установил максимальные обороты мотору и начал разбегаться. Буквально метров через пятьдесят легонько отпустил ручку от себя, опуская нос и задирая хвост. Ещё миг, и аэроплан начал виснуть на ручке. Колёса запрыгали, с каждым разом всё дольше и дольше теряя контакт с землёй. Утро, однако. Воздух недостаточно прогрелся и пока ещё плотный. Поэтому и разбег короче.
Всё! Взлетели! Ослабляю нажим на ручку, и самолётик медленно взбирается вверх, оставляя под продолжающими вращаться колёсами зелёное аэродромное поле. С грузом в передней кабине летать легче, но и мощности мотора соответственно не хватает. Поэтому высоту набираю медленно, а чуть позже вовсе прибираю обороты и перевожу аппарат в горизонтальный полёт. Сегодня у меня полёт в так называемую зону пилотирования. Но это я его так обозвал, а на самом деле мне просто назначено место над знакомой ещё по той жизни невеликой деревенькой за речкой, где можно делать всё, что в голову придёт. И это опять же мои мысли, потому как командиром поставлена задача выполнить несколько горизонтальных разворотов влево и вправо. Их я, конечно, обязательно выполню, но и добавлю кое-что своё.
Под крылом проплывает широкая полноводная река, ажурными тонкими конструкциями красуются арки железнодорожного моста. Чуть ниже вижу великолепие Ольгинского и белую громаду Троицкого собора. Мотор стрекочет ровно, скорость небольшая, поэтому есть время и возможность подробно рассмотреть местность внизу. Жаль, что так далеко от центра пролетаю. В следующий раз надо бы держаться поближе к нему. А что, заберусь повыше и подберусь — авось, жители не услышат и не пожалуются на трескотню мотора. А пока удивился полноводной речке Мирожке подо мной, не выдержал и взял чуть правее — нашёл внизу и в стороне госпиталь, в котором мне довелось очнуться в этом теле и начать новую жизнь.
Ладно, будет у меня чуть позже возможность более подробно рассмотреть город. Вот во втором полёте и начну потихоньку нарушать приказы и распоряжения. Лётчик я или так, погулять вышел?
Вернулся на прежний маршрут, нашёл впереди означенную деревушку. Немного лететь осталось. Всё, вот и место, над которым мне разрешено вволю покрутиться. Сначала выполню указанные в задании виражи, а там посмотрим.
Деревушка Опочицы. Довольно-таки большая по нынешним меркам. В моём времени она значительно меньше в размерах. Часовня внизу на развилке дорог белеет. Широкая грунтовая дорога тянется к городу. Ладно, хватит глазеть вниз, пора и делом заняться. Выполняю небольшой вираж влево. С загруженной передней кабиной управлять гораздо легче, но при увеличении крена аэроплан более резко начинает опускать нос вниз, поэтому и усилия на педалях нужно прикладывать чуть большие, и добавлять обороты мотору. А если ещё сильнее увеличить крен? Высоты хватает, если что, да и не собираюсь я выходить на критические углы и режимы.
Всё, довольно. В бок начинает ощутимо врезаться поясной ремень, правая педаль чуть подрагивает в вытянутой до предела ноге, на ручке появляется мелкое пока потряхивание. Постоянно прислушиваюсь к работе мотора за спиной, к пению воздуха в расчалках крыльев, к потрескиванию и шороху фанерного каркаса. Хватит, больше испытывать прочность конструкции не стоит. На вираже обратил внимание, как по-разному начинают вести себя левые и правые плоскости при увеличении крена. Нижние, то есть направленные к центру виража крылья перегружены, а вот верхние, наружные, несколько ослаблены. Даже показалось, что центральная стойка крепления растяжек кренится на разворотах из стороны в сторону. Плавно и медленно перевожу самолёт в горизонтальный полёт, устраиваюсь на сиденье поудобнее и заваливаю аппарат в противоположную сторону. Посмотрим, как он себя на этом борту поведёт. Заодно и замеченные особенности конструкции подтвердим.
Всё, достаточно экспериментов. На мой взгляд, максимальный крен можно выполнить градусов тридцать пять — сорок, дальше уже сложно, начинается неизбежная потеря высоты. Не хватает эффективности рулей. И мотор не вытягивает. Что дальше? Буду выполнять задуманное? Пикирование и горка? Посмотрим, на что этот аппарат годен. И я прибираю полностью обороты, гашу скорость и плавно опускаю нос.
Небо с его редкими облачками уплывает куда-то за спину, желудок подскакивает к горлу, в теле образуется небывалая лёгкость, сердце замирает и впереди прямо перед глазами во всю необъятную ширь раскидывается быстро надвигающаяся земля.
Слышу, как нарастает шелест набегающего воздушного потока, как всё сильнее и сильнее давит воздух на лицо, пытается сорвать с головы шлем, как упруго начинает давить ладонь ручка, как бы намекая настойчиво на вывод из пикирования. Пригибаюсь и прячусь за обрезом кабины, насколько это возможно.
Встречный воздушный поток забивает горло, не даёт вдохнуть, размазывает по щекам и тут же высушивает текущие слёзы. Надо бы наказать механикам установить защитный козырёк впереди и очки найти. Были же они у меня? Куда делись? Или же другие получить. В крайнем случае купить. И ещё появился один очень неприятный момент. Как только перевёл самолёт на снижение, снизу, с полика, поднялась туча пыли и… Неприятно, короче, еле отплевался и отморгался. А уж сколько пришлось проглотить… нет, больше такого наслаждения не хочется — пусть следят за чистотой в кабине. Буду проверять перед каждым вылетом. И никого внутрь не пускать в грязной обуви. Металлические дорожки придумать, что ли? Надо будет в мехмастерские идти. Что-то у меня слишком много поводов образовалось на их посещение.
Ослабляю мышцы руки и аккуратно начинаю выводить аппарат из пикирования. Добавляю непослушной рукой обороты мотору, тяну ручку на себя, прислушиваюсь к пению расчалок, хрипу и стону нагруженных конструкций. Вот теперь требуется приложить определённую силу. Слабакам места в воздухе нет! Желудок с хлюпом шмякается о сиденье, сердце стремится присоединиться к нему, как бы сожалея о такой быстрой разлуке, тело наливается горячей тяжестью.
В нижней точке мотор задавленно чихает, даёт несколько перебоев, заставляя сердце испуганно дёрнуться, но тут же уверенно набирает обороты. И мы ползём вверх. Если по-честному, то этот набор высоты даже горкой назвать нельзя. Ну, в крайнем случае маленькой и очень плавной горушкой. Ползём, карабкаемся, пока ещё есть набранная за время снижения скорость. Рисковать не хочется, есть опасение свалиться на крыло с потерей скорости, и я прекращаю набор, перевожу аппарат в горизонтальный полёт и чётко ощущаю, как он облегчённо вздыхает всеми фибрами своей фанерной души.
Лечу какое-то время в горизонте, привожу собственные чувства в порядок и обшариваю взглядом горизонт. Никого не видно в обозримом воздушном пространстве. Отдышусь пока и подумаю. Не предназначен этот самолётик для воздушного маневрирования. Нет, виражи на нём можно выполнять, ещё можно снижаться и набирать высоту, но плавно, без резких манёвров. Не истребитель это ни разу. Поэтому ни о каких бочках и мёртвых петлях, боевых разворотах даже и думать нельзя. Вот если у меня будет другая машина, более скоростная и прочная, тогда и можно будет задуматься над воздушным пилотажем. А пока довольно и этого. И спасибо тебе большое, моя фанерная птица, что выдержала мои выкрутасы, не развалилась от нагрузки. И на земле я обязательно сам тебя лично осмотрю, не осталось ли последствий от таких нагрузок, и дополнительно ещё механикам поручу проверить все соединения и крепления. И натяжение расчалок не забыть проконтролировать — не понравилось мне такое их поведение в полёте.
После осмотра и буду делать окончательные выводы, на что мне можно рассчитывать в предстоящих боях.
В зоне пилотирования висят редкие кучевые облачка, и я направляю «Фарман» к ближайшему из них. Вот появилось у меня такое хулиганское желание. Подхожу к самому краю облака, так, чтобы левые плоскости скрылись в молочном тумане, и вытягиваю в сторону руку, с трудом преодолевая сопротивление воздуха. Чуть разворачиваю ладонь поперёк потока и слегка растопыриваю пальцы — пропускаю через них облако. Так и кручусь в плавном вираже, касаясь ладонью белого тумана, наполняя душу восторгом. Красота! С сожалением убираю руку и увеличиваю крен, входя в самую серединку.
И тут же спохватываюсь. Поторопился! Приборов-то нет! Вокруг белая муть, ни солнца, ни земли не видно, не говоря уже о горизонте. Слепой полёт в заполненной туманом кабине. Хорошо, что прежнего опыта достаточно. Поэтому просто держу неподвижно ручку, вместо авиагоризонта использую свою пятую точку, она тут самая чувствительная и опытная.
Раз, и одним махом вывалился из этой ваты в синий понятный разумению простор. Сразу же убрал небольшой крен, выправил аппарат и выдохнул. Всё-таки опасное это дело — без приборов в облака лезть, поторопился я с шалостями. Но было здорово!
А-а, раз хулиганить, так хулиганить до конца. И я уверенно разворачиваю аэроплан к городу. Посмотрю сверху на его улочки и обязательно на кремль. Да и река сверху наверняка величественно выглядит с этими ажурными, перекинутыми с одного берега на другой, мостами.
Фотоаппарата не хватает. Вот, кстати, неплохая мысль. Если взять с собой в полёт какого-нибудь фотокорреспондента, хотя бы того самого, пронырливого, да покатать его над городом и окрестностями. Пусть пофотографирует виды сверху, да в своей газете напечатает. Это же какая прибыль владельцу выйдет! И можно от гнева вышестоящего начальства прикрыться. Получится же, зуб даю, что получится! Лишь бы командир разрешил. И я потёр отчаянно зачесавшийся шрам на лбу.
Над рекой прибрал обороты, дабы не привлекать к небу лишнего внимания горожан. Залюбовался пыхтящим чёрным дымом пароходиком, волокущим огромную пузатую баржу, скопищем разномастных рыбацких лодчонок чуть ниже устья Псковы, похожих отсюда на разбросанную горсть семечек. Так и прошёл над городом с пологим снижением и плавным разворотом в сторону аэродрома, рассматривая открывающиеся внизу виды, не забывая при этом оглядывать горизонт. А вдруг ещё какой такой же воздушный хулиган рядом окажется? Мне только для полноты ощущений столкновения в воздухе со всеми вытекающими из него последствиями не хватает.
До аэродрома в планировании не дотянул бы, пришлось увеличивать обороты мотору. Зато глиссада и посадка прошли как всегда на отлично. Даже загордился своими нынешними успехами.
Зарулил на стоянку, в заботливые руки механиков, заглушил мотор перед самым ангаром, с их помощью развернулся и выпрыгнул из кабины на землю, подняв пыль. Вот, кстати, сейчас и проведём послеполётный разбор по горячему. А потом на доклад к командиру. И обязательно доложу ему о своём хулиганстве и пришедших во время оного идеях. Посмотрим, чем всё это для меня закончится. И отсюда сделаю вывод, на что мне можно в дальнейшем рассчитывать.
Куртку и шлем на законное место, на трос, с облегчением распрямляю натруженные плечи и надеваю протянутую фуражку. Киваю с благодарностью Изольцеву и командую построение, со злорадным удовлетворением рассматривая удивлённый очередным новшеством суетящийся вокруг аппарата личный состав. А нечего было кабину замусоривать!

Глава 7

Неторопливо и, самое главное, с агромадным чувством морального удовлетворения топаю в курилку. Предстать пред светлыми очами командира, так сказать, доложить о выполнении задания и о допущенном в полёте хулиганстве. Послушаю, что он мне скажет по поводу моего пролёта над городом.
Почему топаю, довольный как слон? Да потому, что только что оторвался на подчинённых за тот проглоченный в полёте мусор по полной. Нет, не ругался, не шумел, сейчас бы этого не поняли, а вежливо и доступно объяснил, каково это мусором давиться и отплёвываться, когда ветер в харю, пардон, лицо, задувает. Настолько вежливо объяснил, что впечатлились и поняли. По крайней мере, мне так показалось, что поняли. В следующем полёте узнаю точно.
Напоследок добил механиков перетянутой расчалкой и рассказал, как в полёте при переложении аппарата из крена в крен играют крылья. Рассказывать и объяснять законы аэродинамики не стал, всё равно пока не поймут, а напугать красочным рассказом — напугал. Ещё более впечатлились. Про зачихавший мотор уже на сладкое добавил, с этакой ленивой усмешкой (надо же авторитет поднимать), вогнав в краску моториста. И Изольцев нехорошо так на подчинённых в конце моего монолога поглядывать стал. Надеюсь, теперь он и над моей просьбой вдумчиво поработает.
А по поводу предстоящей возможной выволочки от командира как-то особо даже и не думаю. Хватает других мыслей. Например, пришедшая в голову идея о железных дорожках. Так можно не только от грязи в кабинах избавиться, но и уложить их на рулёжки и полосу. И никакое ненастье и раскисшие грунты не будут страшны. Летать можно и тогда, когда авиация противника, вероятного, само собой разумеется, будет надёжно прикована к земле. А если ещё в мастерских сделают якобы придуманные мной держатели для бомб с самым простеньким механическим прицелом… Да вдобавок Изольцев придумает крепление для пулемёта, опять же по моим весьма своевременным, кстати, советам… Да, забыл подсказать лейтенанту про отдельные мешки для отстрелянных гильз. Жёсткие короба мне мешать будут, это понятно, значит, остаются только брезентовые мешки.
За всеми этими раздумьями не заметил, как дотопал на автомате до курилки. И уже на входе вспомнил, что меня всё это время беспокоило, словно забыл что-то важное, нужное. Притормозил, оглянулся с досадой на свой ангар и копошащихся возле «Фармана» механиков, сбил фуражку на лоб, почесал яростно затылок.
— Что-то случилось, Сергей Викторович?
— Что? — Опа, я уже, оказывается, до курилки добрался. — Да забыл приказать механикам козырёк защитный перед кабиной установить. А то от этого горба на верхнем гаргроте реальной пользы никакой. Ладно жук какой в лицо прилетит, а если птица?
Спохватился, поспешил исправить свой промах и доложил командиру о выполнении задания. Ну и признался в своевольном нарушении. Маленьком, как я считаю. Даже малюсеньком. Совершенно не стоящем командирского внимания.
— Ну что же, милостивый государь, спешу вас обрадовать. В следующий раз вы вместе со мной отправитесь к его превосходительству и лично будете перед ним оправдываться за свои выкрутасы в воздухе. И смею вас уверить, что этот следующий раз не замедлит себя ждать. Так что готовьтесь, поручик.
Эка нашего командира разобрало. Не малюсенькое нарушение? Или я чего-то не понимаю в нынешней действительности? Ну-ка, где там воспоминания моего предшественника? Что они мне могут по этому поводу посоветовать?
А ничего. Пусто, как в бочке. И эхо такое же в голове гуляет. Вот как комплексовать по поводу денег и драгоценностей, это он тут как тут, в раздрай мои мозги вводит, а когда что-то действительно необходимое требуется, так никакого отклика в ответ. Если уж ушёл, так и уходил бы окончательно, а то эти сопли по поводу присвоенного ночью добра меня уже измучили. Что ж, придётся самому выкручиваться. А на приём к губернатору или градоначальнику я идти не боюсь. Дворянин я, в конце-то концов, или кто? Кстати, можно при этом грамотно переключить внимание на пришедшую мне в полёте идею с фотографиями. Если получится, само собой. Вдруг в управе какой-нибудь самодур сидит и мне в свою защиту не даст и слова сказать. А дело того стоит, честное благородное слово. И командиру я о своей идее тут же и рассказал, чем несколько растопил его временное, надеюсь, отчуждение и поправил только что испорченное настроение.
— М-да, Сергей Викторович. Чувствую, ещё не раз придётся мне за ваши неожиданные идеи отдуваться. Может, вас откомандировать куда-нибудь да с каким-нибудь поручением на недельку? С глаз, так сказать, долой? Или ещё куда-нибудь подальше? Что вы на это скажете? — И смотрит с ожиданием. Как будто на что-то рассчитывает. На что? А-а! Понял! Он же таким образом в продолжение нашего давешнего разговора наверняка меня к Котельникову отправить хочет. А я и не против. Святая истинная правда. Командировки я и в той жизни любил, одно время только за счёт них и выживали. О чём ему тут же и сказал. Кроме последней мысли, само собой разумеется. Ну и содержание первой немного поменял. И понял, что правильно я угадал с его намерениями. А то, что командир от меня якобы избавиться желает, так это к слову пришлось, хотя и весьма своевременному, правду сказать.
Вот только я немного не угадал с направлением. Пока не в столицу меня отправляют, а совсем в другую сторону. Нужно штабного столичного инспектора до определённого места довезти. Дело мне знакомое, можно даже сказать — привычное, так что согласился без раздумий.
Только вылетать сразу и немедленно мне никакого резона нет. У меня и свои личные планы на эту неожиданную, но так своевременно подвернувшуюся командировку имеются. Пока в город к себе на квартиру за вещами, деньгами и оружием не съезжу, ни о каком вылете не может быть и речи. Так и сказал, как отрезал. И командир ничего не ответил, глянул искоса да продолжил меня задачами грузить.
А я-то гадал, что это за незнакомый офицер маячит у входа в метеостанцию? Только после поставленной командиром задачи понял, что это какая-то штабная шишка из Санкт-Петербурга. О, и мой предшественник сразу объявился. Потому что откуда бы у меня такое презрение к штабным взялось? Это наверняка тяжёлое наследие прежнего подсознания работает. К черту его! Мешает делу! И наконец-то заметил в дальнем углу нашего поля сиротливо приткнувшийся за крайним ангаром незнакомый биплан.
— Да, как раз перед вашим приземлением произвёл вынужденную посадку. Мотор у них отказал, заклинил. Господа собрались воспользоваться одним из наших аэро планов, ссылаясь якобы на приказ штаба, но самого этого приказа на руках у них нет. Напрямую мы им не подчиняемся, тут уже не столичная епархия и прав таких они не имеют.
Понятно. Не любят в войсках привилегированные подразделения. А мы тогда какие? Точно такие же. Или нет? То-то командир такой взъерошенный. Наверняка на повышенных тут разговаривали. Как ещё умудрился своё родное отстоять, не прогнуться перед столичными лампасниками? Ладно, лучше командира послушаю.
— Придётся вам, Сергей Викторович, лететь в Ревель, потом в Ригу и уже оттуда в Вильну и Варшаву. Не знаю точно, но, по моим догадкам, вам, опять-таки возможно, придётся ещё и в Ковну, Олиту и Гродну завернуть. Это лишь мои выводы из известного уже маршрута. Куда на самом деле вам придётся направиться, только ваш пассажир и знает. И прошу вас, оставьте здесь ваши шуточки и смешки, с господином этим будьте осторожнее в общении. По всему чувствуется, что далеко не простой это инспектор… Не понимаю я такой секретности, запретили мне что-то вам рассказывать. Не понимаю… Летать вам придётся много, но я верю, что вы со своим «Фарманом» справитесь. Не подведите меня, Сергей Викторович, поручился я за вас перед его превосходительством, — командир сделал вид, что случайно обмолвился, тут же с намёком посмотрел мне в глаза, кивнул удовлетворённо, увидев, что я понял и оценил его оговорку, и продолжил: — Да, перед отлётом вам необходимые документы и карты привезут. И ещё, разрешаю взять грузовик и съездить домой. Только не затягивайте со сборами.
— Так точно. Не затяну.
Роман Григорьевич усмехнулся:
— Цените командирскую заботу. От неприятнейшей аудиенции вас спасаю, Сергей Викторович. Хотя, может быть, для вас лучше было бы в городе остаться. Ступайте, поручик, собирайтесь и готовьтесь к вылету. А я инспектора чуть позже к аэроплану приведу.
Пока перебирал в голове детали только что закончившегося так неожиданно разговора, добрался до своей стоянки. Внимательно выслушал вытянувшегося в струнку Изольцева, протянул ему руку со словами благодарности. Усмехнулся, увидев его явное замешательство. Снова я в очередной раз шаблоны рву. Ну, не принято здесь пока такое. Заодно и сказал ему о своей просьбе — установить какой-нибудь козырёк для защиты от ветра перед кабиной. И вспомнил об очках.
— Да очки-то ваши разбились, Сергей Викторович. В той аварии, — и лейтенант непроизвольно посмотрел на мой лоб. — На всякий случай мы их прибрали. Не стали выбрасывать. Имущество подотчётное, мало ли пригодится вам при сдаче.
— А новые стёкла в них можно вставить?
— Да мне как-то не до того было. Не знаю. Может, в городе где-то и можно. В какой-нибудь мастерской.
— А у нас? Есть же в роте оптическая мастерская?
— Можно и у нас попробовать. Но вряд ли получится. Но это вам самому лучше с ними договариваться, — взгляд Изольцева переместился куда-то мне за спину. — Сергей Викторович, командир к нам направляется. И не один, с гостем.
— Ах, чёрт! Куда они так спешат? — выругался, заработав в ответ изумлённый взгляд лейтенанта. — Так, Сергей Степанович, говорю коротко. Получено задание на длительный перелёт. Аппарат к вылету готов? Заправлен полностью? Дополнительно в переднюю кабину пару банок с бензином поставьте. И масло для мотора не забудьте. Ключи для растяжек. Что ещё? О самом главном чуть не забыл! У вас там в ящике ничего перекусить по-быстрому не найдётся? А то голодному лететь не хочется. Вернусь нескоро, даже загадывать не стану, когда. И пошлите кого-нибудь найти Матвеича и к ангару вместе с грузовичком срочно подогнать. Командир приказал ему в моё распоряжение поступить. Это очень спешно, остальное может подождать. Всё, командуйте.
Развернулся к подходившим офицерам, шагнул навстречу, представился, взяв под козырёк. Кто его знает, что это за шишка из столицы? Тем более после соответствующего предупреждения командира. Лучше уж так, а то наживу себе врага на пустом месте, потом замаюсь дерьмо лопатами разгребать.
Через десяток минут к ангару на своём грузовичке резвым козликом подскакал Матвеич, лихо затормозил, поднимая пыль, и сразу же огрёб от командира за нарушение скорости передвижения по лётному полю.
— Так, вашбродь, мне приказали очень срочно мчать. Вот я и постарался. Если бы не приказ, так я бы и не гнал. Нешто я порядка не знаю, — бурчал в усы пожилой водитель, пытаясь оправдаться перед командиром.
— Фельдфебель, поступаете в распоряжение господина поручика. Отвезёте его на квартиру, там подождёте и потом привезёте назад, сюда. Всё понятно?
— Так точно, ваше благородие! — выпучил довольные глаза водитель. Ещё бы, это не по траве в чистом поле гонять. Тут можно и себя показать, покрасоваться перед горожанами.
— И упаси тебя бог по дороге поломаться! Всё, езжайте! — распорядился командир.
Я забрался в кабину, ухватив перед этим втихаря сунутый мне Изольцевым кус хлеба с салом. Улыбнулся лейтенанту, уцепился покрепче одной рукой за сиденье, второй упёрся в панель перед собой и приготовился к худшему. И оно не заставило себя долго ждать. От немилосердной тряски по ровному, казалось ранее, полю чуть зубы не выкрошились. Даже поговорить не было никакой возможности из-за опасения откусить себе язык. Матвеичу хорошо, он за баранку держится, а здесь сидишь враскоряку и с нетерпением ожидаешь, когда же эта грунтовка закончится.
Впрочем, от езды по мощённой булыжником мостовой ощущения были ничуть не лучше. И неровностей на дороге хватало. Это пешему она казалась ровной, но стоило только на колёсах оказаться и по ней прокатиться, так сразу начинал вспоминать всю прелесть нашего асфальта.
В квартире снова утрамбовал в кальсоны деньги и драгоценности, повязал тугую колбаску свёртка вокруг пояса, прихватил уставной наган, сунул его в офицерскую сумку, ссыпал туда же горсть патронов, сверху кинул зубную щётку, банку с порошком, мыло, бритву и полотенчико. Быстро упаковал небольшой сверток с кое-какой одёжкой.
Распрощался с хозяевами, предупредив их о своём внезапном отъезде на некоторое время, и, приняв с благодарностью узелок с наспех собранными пирожками, который мне успела быстренько увязать Елена Сергеевна, выскочил на улицу.
Матвеич даже мотор не глушил, завоняв улицу выхлопами бензина и заставляя морщиться снующих туда-сюда прохожих. Уже и городовой с грозным выражением на красноносой усатой морде совсем было собрался направиться в нашу сторону, да притормозил, завидев выбегающего из парадной с узелком меня, любимого.
Распахнул правую дверку, бросил водителю на колени свёрток с барахлишком, пирожки не доверил, кивнул городовому и скорчил при этом какую-то непонятную даже мне самому гримасу, тем самым как бы извиняясь перед несущим службу полицейским. Запрыгнул на сиденье, проскользнув по его отполированной многочисленными задами поверхности под самый бок к Матвеичу, и скомандовал отправление. Впрочем, это явно было лишним, грузовичок уже набирал скорость, разгоняя в стороны разномастных извозчиков и многочисленных пешеходов, маневрируя между трамваями. Переложил поближе к себе свёрток, дабы не мешать водителю.
Быстро промелькнули справа два приютских здания, один святой Ольги, второй святого Сергия Радонежского, выходящие своими фасадами почти на тротуар. Сразу же за ними выскочили на просторный перекрёсток со Стенной улицей и полуразрушенной, осыпающейся крепостной стеной, летом хорошо укрытой зелёными деревьями и кустами городского Ботанического сада.
А дальше мощёная дорога немного сузилась, потянулась прямой стрелой к воинским казармам Александровской слободы, компенсируя свою узость широкими пешеходными дорожками с обеих сторон. Проехали мимо полковой церкви святого Николая Чудотворца с её тремя высокими белыми колоннами на входе, плоской шапкой приземистого купола с сияющим крестом на макушке и выскочили к железнодорожному переезду с открытым сейчас полосатым шлагбаумом.
За те несколько минут, в течение которых грузовичок домчался до расположения роты, я успел кое-что осмыслить. Раньше просто времени не было задуматься над этим заданием. Самый важный вопрос — почему именно меня выбрал командир? За личные достижения? Думаю, и поэтому тоже. По опыту пилотирования в нашей роте у меня второй после Позднова результат. И мне в плюс то, что в последнее время я значительно увлёкся изучением матчасти наших аэропланов. И командир об этом наверняка уже знает, благодаря своевременным докладам инженера. Не мог тот о таком факте не доложить. Это ясно. Поскольку Позднов свой аппарат угробил на посадке, остался лишь я. Даже Андрей на своём «Депердюсене» стоит позади меня по технике пилотирования, по опыту и налётанным часам, невзирая на более скоростные качества его машины. Впрочем, какая у его аппарата скорость? Всего-то километров на двадцать-тридцать поболее «Фармана». Ерунда это всё. Ладно, более-менее понятен выбор моей кандидатуры.
Теперь что для меня лично из этой неожиданной командировки можно выжать? Перво-наперво добыть любыми путями пулемёт. Если мы и впрямь будем совершать облёт оборонительных крепостей, то любыми способами я его там получу. Куплю, в конце-то концов. Хотелось бы и самолётик поменять на более современный, но это из области несбыточного. Но посмотрим.
И, самое главное, деньги и драгоценности. Вот подворачивается неплохая возможность поместить все свои неожиданные накопления в какой-нибудь банк. Не российский, конечно, зная предстоящие события. Посмотрим. Если для этого придётся куда-нибудь выехать — я выеду. Удеру в конечном итоге. А после вернусь. Придумаю что-нибудь.
В общем, от этой неожиданно, но так своевременно свалившейся на голову командировки я ожидаю много. Всё будет зависеть от меня самого. И от исправности «Фармана», тут же поправил сам себя. Может, получится обзавестись новыми полезными знакомствами. Хотя я прекрасно понимаю, что было бы полным бредом с моей стороны пытаться что-то поменять в современном течении истории. И времени катастрофически мало, и возможностей у меня ещё меньше. Никто и никогда не обратит серьёзного внимания на простого поручика. Поэтому мои знания будущей катастрофы так со мной и останутся. Нет, я, конечно, попытаюсь подёргаться, но разумом понимаю всю тщетность этих попыток. Не свернуть мне громаду раскрутившегося маховика истории, но камешек или песчинку в этот отлаженный механизм я забросить попытаюсь…
На переезде через железнодорожные пути нас перехватил делопроизводитель ротной канцелярии Белоусов. Из-за своего огромного роста ему даже пришлось наклонить голову, чтобы заглянуть в кабину.
— Господин поручик, Сергей Викторович, примите пакет. Здесь все потребные вам документы и деньги. И распишитесь в получении вот здесь. Не забудьте по прибытии отчитаться в расходах.
Протянул мне журнал и ручку, подставил свой планшет, услужливо открыл крышку походной чернильницы, указал пальцем место, где мне следовало оставить свой личный автограф. Я черкнул по указанному месту своим почерком наугад какую-то закорючку, посмотрел довольно на скривившегося при этом делопроизводителя и пояснил для непонятливого:
— Неудобно-с в кабине. И так сойдёт.
И толкнул незаметно в бок Матвеича. Пусть трогается. А конверт в карман определил. И тут же забыл об оставшемся далеко позади вольноопределяющемся, взгляд нетерпеливо обшаривал ангары, всматривался в стоящий на краю поля аэроплан с подломленным шасси и пока непонятную суету людей вокруг него. Ничего не изменилось, а то я немного переживал. Вдруг за это время самолёт Позднова починили или успели поменять мотор на аэроплане инспектора. Это, конечно, из области фантастики, но какие только чудные мысли не придут в голову от волнения…
К моему большому удивлению, даже перед самым вылетом мне так и не представили штабиста, да и он сам, похоже, не горел таким желанием. Ну и ладно, лишь бы не выпендривался передо мной, вовремя дальнейший маршрут сообщал, о расходных материалах заботился, жильём и кормёжкой обеспечивал и вообще кроме как в полёте поблизости не маячил… Ничего не забыл? Мечты, мечты…
— Сергей Викторович, документы вам передали?
— Встретили на переезде делопроизводителя Белоусова. Он и передал пакет. Правда, я пока не посмотрел, что в пакете-то.
— Ну так посмотрите, мы подождём, нам спешить некуда, поручик, — влез с комментариями штабист.
А сарказма-то, сарказма сколько в голосе. Змея ты ядовитая, усатая. Ничего, посмотрим, как себя в воздухе поведёшь. Впрочем, тут же одёрнул сам себя, сюда же он долетел? Значит, не всё ещё потеряно. И не скрываясь, внимательно оглядел своего, теперь уже своего, пассажира.
А тот гонор проявлять при таком показательном осмотре не стал, хмыкнул и отступил на пару шагов к командиру, подхватил его под локоток и отвёл в сторону. Склонился к уху Романа Григорьевича, зашептал ему что-то. Точнее, не зашептал, а просто тихо заговорил. А я взгляд в сторону отвёл. Ну не прислушиваться же мне?
Жаль, что эта его одёжка мешком всё под собой скрывает. Что-то похожее на прадедушку нашего технического комбинезона надёжно прячет под собой все знаки различия, даже цвет надетого под ним кителя и брюк не угадать, не говоря уже о лампасах.
Потянулся к карману, собираясь последовать мудрому командирскому совету и изучить содержимое пакета, да опять не судьба. Изольцев чёртом подлетел, козырнул в спину командиру, разрешения испросил обратиться ко мне. Ну и я подобрался. Похоже, ожидание закончилось, аппарат к полёту готов, можно лезть на рабочее место. Так и оказалось.
Напоследок точно так же подхватил командира под локоток, отвёл в сторону, вызвав тем самым его недовольное пыхтение:
— Сергей Викторович, да что это такое с вами? Может, кого другого вместо вас определить?
— Не волнуйтесь, господин штабс-капитан. Ваше задание выполню в срок и с надлежащим старанием! — вот я загнул. И, пока командир переваривает мои слова, продолжил: — Хотелось бы узнать, кто из нас старший? Кто кому подчиняется?
— В полёте и возле аэроплана, конечно, вы. А во всём остальном извольте подчиняться его… — и спохватился, сбился на полуслове. Потом скользнул взглядом по моему готовящемуся к вылету пассажиру, услышал тот или нет оговорку, прямо глянул мне в глаза и решительно закончил: — Сами разберётесь, Сергей Викторович, не маленький. Надеюсь на вас.
А в глазах чёртики прыгают. Понятно насчёт пассажира. Ладно, почему-то твёрдо уверен, что недолго сохранять ему своё инкогнито.
Вслед за мной на переднее сиденье ловко проскользнул столичный инспектор, подхватил рукой протянутый с земли блестящий лаком новенький саквояж, спрятал его куда-то себе под ноги. Да лишь бы управление мне не заклинил. Проверил тут же рули, удовлетворился их свободным ходом.
— Пристегнитесь! — наклонился я вперёд, вытягивая привязные ремни из-под сиденья.
— Что? Это ещё зачем? — попытался обернуться мой пассажир.
— Чтобы не вылететь из кабины при резком манёвре.
Пожав плечами, штабист завозился в кабине. Ремни ищет.
Разбегались долго и муторно. Всё боялся на разбеге, что стойки могут не выдержать. Перегруженный аппарат тяжело переваливался с боку на бок, жалостливо так покачивал крыльями и отчаянно звенел при этом тросами расчалок, медленно набирал скорость, а я вслушивался в работу мотора и периодически мельком поглядывал на своего пассажира.
Ничего, взлетим, самолёт плотно усядется в воздушном потоке, плоскости нагрузятся и эти жутковатые скрипы исчезнут.
Крылья начали опираться на воздух, когда до конечных буйков осталось всего ничего, но взлетели, успели оторваться до конца полосы. Так-то ничего страшного, можно и ещё чуть-чуть пробежать было, траву дальше скосили, но это уже перебором будет. И так мой пассажир на переднем сиденье заёрзал, плечи поджимать начал. Прямо чувствовал, как ему оглянуться на меня хочется, но нет, пересилил себя, усидел прямо. А после отрыва успокоился, выпрямился, по сторонам головой закрутил. Ну и хорошо, пусть бы так и сидел. Сейчас скорость наберём, начнём потихоньку вверх ползти, встречный поток начнёт в лицо бить. А мне за ним легче будет. Так и козырёк не понадобится. Может быть, его именно поэтому пилотам и не ставят?
Развернулся и взял приблизительный курс на северо-северо-запад. Первый пункт назначения — Ревель. И, надеюсь, что первая посадка там же окажется, что не придётся искать промежуточную площадку для дозаправки. И долетим, куда нужно, без проблем, местность хорошо знакомая. Море опять же под боком. С этим, как и с Ригой, будет просто, а вот дальше придётся хорошенечко поработать с картой, наметить характерные ориентиры по маршруту полёта, просчитать расстояния. Короче, будем вспоминать правила визуального полёта и счисления пути. Надеюсь, плутать особо не придётся. Совсем без этого вряд ли обойдёмся, но справлюсь. В крайнем случае вспомню классику. Можно лететь вдоль железной дороги и ориентироваться по вывескам железнодорожных вокзалов. Снизиться пониже и скорость прибрать. Справлюсь, лишь бы погода не подвела. Впрочем, в плохую погоду здесь пока никто не летает. Тогда точно справлюсь. Ну а если заплутать всё-таки доведётся — припомню уж совсем экзотичные варианты с посадкой возле населённых пунктов и последующими расспросами местных жителей. Чем проще, тем надёжнее. Классика.
Погода до вечера не подвела, видимость была исключительная, и лететь вдоль стелющейся под крылом дороги было одно удовольствие. Раскинувшийся на берегу моря город увидели издалека и чуть в стороне от выбранного маршрута. Заметили его по белым дымам из печных труб. На фоне темнеющей Балтики это было довольно просто.
Довернул на город и вздохнул с облегчением. Хоть и уверен был в своих силах, всё-таки прежний опыт никуда не делся, но некий мандраж присутствовал.
Пассажир обернулся, что-то прокричал, увидел моё непонимающее лицо и просто показал рукой направление, сделав несколько резких взмахов в нужную сторону. Понятно, туда нам нужно — довернём ещё немного. Подлетели к городу в указанном направлении, увидел впереди и внизу справа чёткие прямоугольники зданий, просторный плац между ними. Опытному взгляду сразу понятно, что это воинская часть. Слева через дорогу раскинулось большое озеро. Пассажир снова обернулся и ткнул пальцем вниз. Ясно, здесь и садимся. Нет, не на плац, в чистое поле.
Вот только внизу аэродрома пока нет. Но подходящая для приземления площадка имеется. Снижаюсь и прохожу над выбранным для посадки участком метрах на двадцати, внимательно осматривая будущую посадочную полоску. Вроде бы чисто. Делаю ещё один проход, снижаюсь чуть ниже и ещё раз тщательным образом всматриваюсь вниз, пытаюсь заметить камни и заодно определить направление ветра. Здесь, как назло, ни одного дыма. Бросил быстрый взгляд в сторону зданий, успел заметить что-то похожее на мачту с бессильно обвисшим флагом. Тихо у земли. Но это там, среди строений, где может образоваться заветрие, а здесь чистое поле, простор, есть где ему разгуляться и разогнаться.
Густая трава не даёт рассмотреть подробности, смазывает восприятие. Прекратил глазеть вниз, сел прямо, расслабился. Держу прямую по намеченному впереди ориентиру и смотрю, куда и как быстро меня ветром сносит. Понятно. Придётся рисковать и садиться как есть, на чуть большей скорости. Больше всего за стойки переживаю. Впрочем, бензин почти весь выработали, посадочный вес значительно уменьшился, так что садимся!
К земле подошёл плавно-плавно, земли коснулся мягонько, раскрутил по траве колёса. Самолёт катится, но ещё летит. И до упора прибрал обороты мотора. Всё, теперь только направление выдержать, от меня дальше ничего не зависит.
А пассажир мне толковый попался. Привстал в кабине, вперёд высунулся, смотрит, чисто ли впереди. Всё! Упала скорость. Рулить никуда не стал, ещё чего не хватало. Заглушил хорошо потрудившийся мотор — здесь и останемся. В крайнем случае на руках пусть откатывают, куда потребуется. А мне бы сейчас в туалет по-маленькому да чего-нибудь попить и съесть. И побольше. И завалиться отдыхать. Всё-таки почти четыре часа лёту на ручном управлении — это сильно! Сейчас послеполётный осмотр, а всё остальное завтра. Да и не успею я сегодня уже ничего сделать, начало темнеть быстро. Так что очень вовремя мы сели.
Спрыгнул на землю, протянул руку помощи моему пассажиру. Тот кочевряжиться не стал, принял как должное мою услугу. Скопировал в точности все мои движения по разминке застоявшихся мышц, точно так же покряхтел, развернулся ко мне лицом, скинул свой шлем:
— Молодец, поручик, хвалю! Великолепная посадка. И на город вышел правильно, не заблудился. Сейчас дождёмся представителей части, тогда и определимся с нашими дальнейшими действиями.
Ничего себе? А неплохой человек этот столичный офицер. Вон как уважительно ко мне относится. Только после того, как тот скинул шлем, сумел определить его приблизительный возраст. Старше меня, и значительно. Значит, и правда чин у него не меньше генеральского, как раз и наш командир перед вылетом мне об этом прямо намекнул, его превосходительством назвал. А в шлеме кроме пышных усов ничего и не разобрать было. А то, что на город вышли правильно, так опыт. Никуда его не денешь. Пока летели, корректировал курс по железной и грунтовым дорогам, а на подлёте не заметить издалека огромного озера было невозможно.
Набежали служивые из части, окружили со всех сторон, галдят, но не приближаются. Понятно, своё начальство ожидают. И мы подождём.
Дальше вступил в дело мой пассажир. Начал распоряжаться.
Самолёт откатили на руках к ближайшей глухой кирпичной стене, где я его и оставил под охраной выставленного часового. Вещи только свои немногочисленные перед этим прихватить не забыл. Нашёл неподалёку гостиничку, снял одноместный номер. А потом даже не поужинал — перехватил пару пирожков от добрейшей Елены Сергеевны. Но ведь это вроде как настоящей едой не считается? После перекуса размяк, расклеился, потянуло в сон. С трудом добрёл до кровати, да так до утра и проспал.
Рано утром проснулся, умылся, побрился и спустился вниз, в ресторан. Навёрстывать упущенное, потому как голодный организм настойчиво намекал на потребность в калориях. Завтрак мне обошёлся всего в двадцать копеек.
До обеда провозился с осмотром и заправкой самолёта. Свои банки так и оставил в резерве, воспользовался местным бензином. Доставили его в бочке прямо к кабине на автомобиле. Долил масла в мотор, удовлетворился визуальным осмотром и ушёл на обед, снова доверив охрану регулярно меняющемуся караулу. Они так и держались рядом, пока я вокруг самолёта копошился. Ну и помогали по мере возможности, само собой, не выпуская из рук винтовки.
Два дня пришлось просидеть в этой гостинице. Первый день всё опасался куда-либо отойти, почти всё время провёл на импровизированном лётном поле. Вдруг лететь срочно понадобится? Но мой пассажир так и не объявлялся. Лишь под вечер возле самолёта нарисовался молоденький флотский офицер, представился порученцем и поинтересовался, как я устроился. А раньше никак было? Но он-то тут при чём? Поэтому просто ответил, что устроился неподалёку от части, в городской гостинице по такому-то адресу. Впрочем, офицеру было всё равно. Услышал, кивнул и отбыл, ничего больше не сказал.
А как долго мне здесь сидеть? Плюнул и на следующий день ушёл в город. Погулял в своё удовольствие, в центре пообедал, потом и поужинал. До обеда бродил по старому городу, после обеда ушёл на море, там и провалялся на горячем песочке до ужина, провожая взглядом изредка проходящие вдалеке корабли.
Пробовал искупаться, но вода пока ещё была очень холодной, не прогрелась, несмотря на жаркое солнце. Походил по щиколотку на мелководье, поплескал на лицо солёной морской водичкой, подышал вволю запахами соли и йода.
На третий день встал с утра пораньше и снова ушёл к морю. Добрёл до облюбованного вчера кафе, присел за столик, заказал лёгкий завтрак. Не успел позавтракать, как здесь меня и нашли самым чудесным образом. Давешний флотский. И начал срочно торопить. Нарушил единение с природой. Пришлось быстро заканчивать с завтраком и спешить к самолёту.
Повернул к гостинице — нужно же забрать свои вещи, рассчитаться, в конце-то концов, за постой? В отличие от вчерашнего копеечного завтрака за два дня и три ночи проживания пришлось выложить почти пять рублей. И это на самой окраине. Какие же тогда в центре города цены?
Собрал свои нехитрые пожитки, спустился вниз и вышел на улицу к изнывающему от нетерпения лейтенанту. Ничего, времени на всё про всё ушло немного, а самолёт вон он в нескольких сотнях метров впереди. Всего-то несколько строений и воинскую часть обойти нужно.
Вывернул из-за угла казармы и замедлил шаг. Слишком уж большая толпа в сверкающих золотом погонах столпилась вокруг моего «Фармана». Между лопаток и ниже сразу зачесалось, неприятности почуял. Потом плюнул и бодро зашагал вперёд.
Так и прошёл с независимым видом до самой кабины, не останавливаясь и не тормозя. Освободили мне проход. Правда, пару раз кто-то из них собрался было что-то скомандовать, наверное, собирались мне моё место указать. Но я никакого внимания на эти попытки не обратил, так и прошёл с невозмутимой мордой прямо к самолёту. И уже там увидел и узнал знакомые усы. В том же комбинезоне. И только по тому, как лебезят вокруг многочисленные подполковники, не говоря уже о низших чинах, можно было сделать вывод, что прав я в своих догадках насчёт высокого звания пассажира.
— Готовы лететь, поручик?
— Так точно!
А что мне ещё остаётся? Конечно, готов, всегда готов.
— Над морем летали когда-нибудь?
В этом теле пока ещё ни разу не приходилось. Но, думаю, ничего сложного. Главное, не терять из виду берег и горизонт — и всё будет нормально. И почему я себе компас не прикупил? По карте лететь буду, по ориентирам! А про компас-то и забыл. Или из виду упустил, что одно и то же.
— Пока не приходилось. Но уверен, что ничего сложного в этом нет. Главное, берег не потерять. Компас бы на «Фарман» поставить, тогда вообще никаких проблем не было бы.
— Фёдор Карлович, будьте любезны распорядиться и к нашему возвращению выполнить просьбу моего лётчика.
— Распоряжусь, Сергей Васильевич.
Наконец-то хоть имя, отчество пассажира узнал. Ещё бы фамилию и должность… А зачем они мне? Для чего? Мне и так хорошо. Вот уже и личным пилотом инспектора назначили. Если бы ещё на казённый кошт полностью взяли… Но и за бензин спасибо. Кстати, а почему мне командировочные не выдали? И аттестат. Или выдали? А я так и не удосужился конверт распечатать. Где он у меня? Так и лежит в кармане, спрессовался за эти дни. Что в нём? Обязательно по прилёте посмотрю.
— Отлично, поручик, отлично, что вы так в себе уверены. Аэроплан не подведёт?
— Вот тут я вам такой же уверенности не дам. Это же техника, с ней всякое может произойти. Поэтому я бы прихватил с собой спасательные жилеты на всякий случай, если нам действительно предстоит над морем летать.
— Фёдор Карлович…
— Уже распорядился, Сергей Васильевич. Сейчас принесут. На всякий случай из порта катер пошлём. Будет вас морем сопровождать.
Быстро всё делается, даже несколько неожиданно. Если мне ещё и компас поставят, будет вообще здорово! А катер… Ну какой из него сопровождающий с его-то скоростью? Не угнаться ему за нами. Но пусть хоть запас горючего на всякий случай с собой возьмёт.
— Поручик, подойдите сюда, — отозвал меня в сторону мой пассажир.
Окружающие нас офицеры расступились, и я увидел за их спинами маленький столик.
— Вот смотрите. Нам обязательно нужно сегодня пролететь над островами Эзель и Моон. Сможете?
Посчитал расстояние — получается, снова почти на самом пределе лететь. Чуть ближе, чем до Риги, но всё равно далеко. Да ещё ветер неизвестно какой будет дуть над морем. А почему над морем? Можно же напрямую лететь? Эх, был бы сейчас этот компас. А раз его нет, то летим вдоль берега. Крюк тут небольшой получится. Ладно, если что — на островах на дозаправку и сядем или на материк уйдём.
— Смогу. Прикажите на катер запас бензина загрузить. Мало ли придётся заправляться.
— Ещё что-то?
— Всё.
— Тогда полетели?
Я козырнул и пошёл готовиться к взлёту, прихватив со стола карту. На попытку какого-то капитана её у меня отобрать резко и жёстко отреагировал Сергей Васильевич, заставив офицера отступить и покраснеть.
Определил направление ветра, прошёл метров двести вперёд по предполагаемому курсу взлёта, проверяя местность на наличие камней, рытвин и ухабов. Вдруг успели набросать за это время? Выполнил полный предполётный осмотр. Проинструктировал, что и как делать для запуска мотора приданного мне для такой цели целого капитана — другого, не того, что пытался карту отобрать. Накинул куртку, сверху затянул завязки спасательного жилета, шлем, натянул перчатки, полез в кабину, устраиваясь основательно и надолго.
Проконтролировал экипировку пассажира, подождал, пока он не устроится в кабине, и дал отмашку капитану. Винт провернулся, мотор чихнул и застрекотал, поднимая пыль. Офицеры дружной толпой отступили к стене здания, освобождая поле.
Прогрел мотор, немного погазовал, ещё раз скомандовал жестом капитану отпускать хвост. Ручку газа вперёд, разбегаемся и тяжело взлетаем. Снова у нас перегруз, бедный мой мотор!

Глава 8

Потихоньку, не спеша набрал высоту, дабы не потерять скорость, полетел вдоль береговой черты на запад. Прикинул по карте — лететь почти по прямой, самое главное, чтобы море по правому борту не потерять. А то ещё придётся потом зигзаги закладывать да время с топливом терять. Солнышко радовало, ветер дул в правый борт, лети да по сторонам поплёвывай. Лучше, конечно, в левую сторону. А ещё лучше вовсе не плевать за борт — примета плохая, из флота к нам пришла.
Часика через полтора в небе появилась пока ещё небольшая кучёвочка. Белые и прозрачно-пушистые шапки облаков вспухали чуть выше, висели клоками раздёрганной ваты. Ещё час-другой, и они начнут уплотняться и разрастаться, засверкают снежно-белыми оттенками, заклубятся макушками, чётко показывая активную турбулентность внутри себя. Не нужно в них попадать. А пока можно не обращать особого внимания.
Ещё через час проявил первые признаки активности мой пассажир. До этого сидел тише воды ниже травы, только макушка шлема и торчала впереди. Так думаю, что воспользовался оказией и заснул. А что, полёт спокойный, не трясёт, не болтает по воздушным волнам — можно и поспать. Даже позавидовал и хорошо так позавидовал. Наверное, эта зависть мне чуть позже и подкузьмила.
Так вот, очнулся мой пассажир, выпрямился на сиденье, руками за борта ухватился, головой завертел, вниз поглядывает. А на что там смотреть? Это у меня карта, и я точно знаю — где сейчас летим, а ему-то что разглядывать? Если только просто так красотами полюбоваться? Замер, глянул вниз один раз, второй, сплюнул, про себя, само собой разумеется. Ещё чего не хватало через борт плеваться — говорил же, что примета плохая.
Эх, а баран ведь я, баран! Вот сидит у меня в кабине большой начальник, генерал целый, перед которым местное начальство на цирлах бегает. И почему я не подсказал ему идею с фотоаппаратом? Ведь приходила же мне эта мысль в голову совсем недавно? Немного в другом исполнении, но ведь приходила? Не сообразил. Ничего, сегодня и наверстаю упущенное. Даже самому будет интересно, получится ли такой эксперимент? На современной технике, фотографической. Я ведь даже не знаю, что за фотоаппараты сейчас используют. А тут всё-таки высота не одна сотня метров. А почему не получится? Обязательно получится!
От этакой идеи даже лететь веселее стало. Опустился чуть ниже, чтобы уйти под активно, почти на глазах разрастающиеся облака. Начал выбирать маршрут так, чтобы по возможности не пролетать под ними, потому что в таком разе начинало ощутимо потряхивать на восходящих потоках воздуха. В этом случае хорошо, что скорость полёта небольшая. И дымка пошла по горизонту, смазывая очертания далёких ориентиров. Но пока с определением местоположения проблем не было. Да и какие проблемы могут быть при такой-то погоде? Внизу дорога вьётся, словно небрежно брошенная бельевая верёвка, справа вдалеке берег через марево дымки просматривается со всеми его изгибами. По очертаниям мысов и заливов уже можно определяться. Да ещё характерные сдвоенные острова справа, так похожие на фасолины и расположенные почти на половине пути, ни с какими другими их не перепутаешь.
Ещё полчасика лёту, и берег резко ушёл влево почти под прямым углом. А за широким проливом прямо по курсу можно было сквозь дымку разглядеть огромное тёмное пятно большого острова. Если верить карте, то это Вормс, где-то за ним должен находиться и Даго. Но наша цель не они, нам левее нужно, приблизительно вон в ту сторону. И я начал доворачивать градусов на тридцать влево. А что сложного-то? Вот она, карта, передо мной, острова визуально строго по курсу, береговая линия читается, всё понятно. И курс понятен, на который встать требуется. Вот так и буду держать, точно не промахнусь.
Пассажир активность проявил. Похоже, тоже заметил острова впереди. Даже привстал над кабиной, наклонился, сопротивление ветра преодолевает, вперёд всматривается.
Потом ко мне развернулся и лицом вниз клюнул, чуть нос не разбил. Или очки. В отличие от меня, у него они как раз имеются. Почему не разбил? Так развернулся резко, а встречным ветром-то его и придавило. Хорошо, что успел руками упереться, а то осколками стекла могло глаза порезать.
— Поручик, держите курс на проливы! Нужно над ними пройти! — и направление одной рукой показывает.
Во, как кричит, даже за треском мотора его отлично слышно. Ну, если нужно, значит пройдём. Только кричать в ответ не стал, просто кивком обозначил, что услышал и понял команду. Ну и довернул, куда указывали.
А над морем лететь хорошо. Сразу пропало лёгкое постоянное потряхивание, самолёт пошёл ровно, одно удовольствие от такого полёта.
Пассажир, да какой он мне пассажир? Начальник и командир, что уж себя-то обманывать? Так вот, мой начальник в этой командировке головой то вниз, на берега и проливы под крылом смотрит, то куда-то себе под ноги.
Или зарисовывает увиденное, или с картой сверяет. Что там сверять-то? Всё соответствует, всё точно.
О, рукой машет, новое направление полёта показывает, просит остров обогнуть. Обогнём, что же не обогнуть. Только сначала на время глянем, сколько нам приблизительно ещё можно в воздухе находиться? Минут сорок-пятьдесят? Где-то так, плюс-минус. Лучше бы плюс, минус мне совсем не нужен, особенно когда начались полёты над морем. Как-то не вдохновляет меня перспектива аэроплан по-глупому потерять. А ещё стоит лишь подумать о возможном купании в холодной морской воде, то руки сами непроизвольно начинают самолёт к берегу разворачивать. Нет, над морем нужно с полным баком летать… А ещё лучше на гидросамолёте…
Всё, пассажир рукой машет в противоположную сторону. Слава богу, что-то я начинаю дёргаться и всё чаще поглядываю на часы, прислушиваюсь к звуку работающего «Рона» за спиной. Разворачиваюсь влево и держусь вдоль берега острова Даго курсом на Эзель. Начальник снова рукой показывает держаться ещё правее, ближе к берегу. Точно, рисует или пометки делает, у него в пальцах карандаш зажат.
Вот так будет нормально, как раз на пролив между Эзелем и Мооном нацелился. А мелко тут. Сверху хорошо видны более тёмные места и более светлые. Тёмные — это где глубоко, ну а светлые… Светлые — это и так понятно. Понятно, почему инспектор так возбудился. Говорю же, фотоаппарат нужно было брать с собой. Или я этого ещё не говорил? Да какая разница. Пора бы и о посадке думать. Не над сушей летаем, над морем. И где этот катер сопровождения потерялся? Ну и что, что лето на дворе, солнышко сверху греет, и вода вроде как должна быть тёплой? Холодная она, я сам лично не далее как вчера проверил. Нет, приводняться мне как-то не хочется, поэтому ну его к чёрту, моего начальника, с этими его просьбами и разворотами. Хорошо ещё, что рыбаков внизу много, лодок и баркасов под нами хватает. Вот сядем, дозаправимся и можно крутиться над островами, сколько пассажирской душе будет угодно.
Куда там мой начальник показывает? Влево, на Моон довернуть? Доверну. И руку тянет. Записка? Давай, прочитаю. Так, что тут? В Куйвасте будем садиться? Отлично, наконец-то, даже легче стало. Умница! И моторчик сразу как-то веселее запел.
Прошли со снижением к намеченному острову, идём вдоль его левого, относительно нас, берега, вот сейчас этот самый Куйваст и должен показаться. Но сначала глаз зацепился за большое скопление разномастных кораблей впереди, среди которых можно было сразу определить военные по характерной окраске и силуэтам. Стоят себе группками возле берега. И только потом осмотрел само поселение.
Садиться в поле как-то не хочется — опасно, потому как сверху мне прекрасно видно высокие каменные изгороди вокруг огородов, хуторов и выпасов. Отсюда и делаю вывод, что камней здесь в полях хватает. На дорогу? А почему бы и действительно на неё не сесть? Движение внизу не то чтобы активное, его сейчас совсем нет, ни пеших, ни конных не наблюдаю. Зато ровненько будет. Относительно, конечно. И ширины вполне хватит. Снизился, прошёл над дорогой на небольшой в несколько десятков метров высоте по направлению к пристани, развернулся над морем, вызвав заметный переполох на судах. Даже до нас отдельные громкие команды снизу долетели. Правда, не совсем всё понятно, флотская терминология подробности разобрать не позволяет, но зато слышно, что на великом и могучем командуют.
Пролетел над поселением, увидел, как забегали по дворам селяне, как начали выскакивать из домов на дорогу, побросали работу на огородах и как провожают аэроплан поднятыми кверху головами. О, за нами вслед побежали. Чёрт! Не хватало ещё, чтобы они мне всю дорогу загородили. Придётся садиться чуть дальше от домов. Как раз вижу подходящий участок сразу после кромки леса. Подходящий-то он подходящий, да вовремя заметил несколько небольших деревьев слева и справа. Ветрозащитные посадки. И здесь не сесть. Да и ладно, буду садиться прямо на толпу встречающих селян. И селянок, что гораздо приятнее. Надеюсь, увидят снижающийся прямо на них самолёт и разбегутся в стороны — инстинкт самосохранения никто не отменял.
Прибрал обороты, чуть толкнул ручку вперёд, даже показалось, что легонечко чиркнул колёсами по верхушкам сосен и спланировал к бело-серой дороге. Щебёночное покрытие? Ну и хорошо, колёса не провалятся. Самое главное — это успел заметить, что видимых ям и выбоин на ней нет.
Перед касанием убрал газ до упора, погасил скорость и потянул ручку на себя. Хорошо, что ветра нет. Касание, пробег с поднятием тучи бело-серой пыли за хвостом самолёта и остановка. Хорошо потрудившийся мотор за спиной потрескивал, остывая, чуть в стороне над берегом суетливо и противно кричали, а скорее что-то скрежетали чайки, а вокруг моего самолёта мгновенно образовалась большая толпа набежавшего народа. Хотя откуда она здесь будет большая? Селение с виду невелико, но, похоже, сбежались почти все способные к самостоятельному перемещению жители. Самолётов никогда не видели, что ли? И почему-то все молчат. Ни звука никто не произнёс, стоят и смотрят. И пассажир мой молчит. Придётся первому нарушать эту тишину.
Отстегнул ремни, привстал на сиденье, оглядел сверху жителей и громко так, от всей души приветливо поздоровался. Но в ответ та же самая тишина. Ступор у народа, так понимаю. Как-то начинает напрягать это безмолвие. С облегчением увидел на подходе знакомые флотские мундиры.
— Разойдись! Что столпились? Разойдись, кому говорю!
Через толпу пробилось несколько морских офицеров во главе небольшого отряда матросов. Быстро растолкали толпу в стороны, освободили место вокруг аэроплана.
А тут и мой пассажир выбрался из кабины, шлем с головы стащил, комбинезон расстегнул, с плеч сбросил, погонами сверкнул. Точно, генерал-майор, угадал я.
Ишь, как военные при виде большого начальника удивились. Но быстро оправились, тут же подсуетились, доложились, самолёт в сторону убрали, развернули, пообещали дозаправить, а нас вежливо, но настойчиво пригласили на миноносец. Отобедать. Я сразу согласился, можно было и не уговаривать. Ну и генерал не отказался. Возле самолёта осталось в карауле трое морячков, а мы направились к пристани через опять же молчаливо расступившуюся толпу. Идти-то тут всего ничего и осталось.
Вот тут я по косвенным и догадался, чем это мы занимаемся. То есть не я, само собой разумеется, а мой пассажир. Инспектирует и проверяет местоположение частей и подразделений на возможных и вероятных направлениях вероятного противника. Это я так своими словами завернул, чтобы более понятно было, а так летаем, сверху смотрим на местность под крылом, определяем наиболее удачные места будущего расположения береговых батарей и фортификационных сооружений. Об этом, конечно, в кают-компании не говорилось напрямую, но мне хватило уточняющих вопросов флотских офицеров. Кстати, я сверху не разглядел, что за конкретные корабли стоят на рейде в проливе и у пристани. Теперь только из объяснений понял. Глубины в проливах Моона никакие, по самому глубокому фарватеру может лишь миноносец или канонерка проскользнуть, да и то с особыми предосторожностями. Именно они и составляют основную часть местного флота. Остальное — гражданские кораблики с малой осадкой да разнообразные местные посудины.
За столом в процессе степенного и солидного разговора я больше помалкивал. В кают-компании умных и знающих голов хватает, а у меня по большому счёту лишь некоторое, слишком поверхностное знание истории, да и то общей, к конкретным местам абсолютно не привязанной. Ну, читал я в далёком детстве книгу Валентина Пикуля, в более зрелом возрасте кино просмотрел про оборону этих проливов и островов, и что? И ничего. Впрочем, даже из моих скудных знаний можно понять, что атака на наши батареи, ну, когда их тут развернут, обязательно будет. И про измену команды какого-то миноносца ещё смог вспомнить. Потому что сильно меня тогда этот момент зацепил. Какие бы политические завихрения в головах моряков не крутились, но во время войны не подчиняться приказу командиров и действовать на руку противнику является прямой изменой. Расстрелять надо было изменников и предателей, и всё. А ведь такие дела не только здесь произошли, но и на других флотах и флотилиях, а среди сухопутных частей сколько подобных случаев было? Это как же промыли мозги солдатикам, что они с врагом мирились и братались, а своих офицеров на штыки поднимали? В голове не укладывается. И я ещё что-то намереваюсь за месяц с небольшим сделать? Бред сивой кобылы. Тут годы нужны, организация и солидные денежные вливания в пропаганду. Так что нужно правильно оценивать свои возможности и шансы. Мизерные они у меня на фоне грядущих катаклизмов. И даже не мизерные, а микроскопические. Скажу я сейчас о предстоящем здесь через три года сражении и какую реакцию в ответ получу?
В лучшем случае заработаю клеймо весьма странного, хоть и уважаемого по роду своей профессии, человека. И даже если назову точную дату начала войны, всё равно никто мне не поверит. Да я бы и сам лишь посмеялся на месте этих людей над такими уверениями и прогнозами.
А что тогда я могу? Чем помочь? Даже фотографию по зрелому размышлению здесь, за этим разговором не решился предложить. Потому что на картах обозначен и подробный рельеф местности с высотами, и глубины проливов. Не поймут и не оценят. Но чуть позже обязательно с генералом поговорю. Самое главное начать разговор, а дальше кривая куда-нибудь да вывезет.
После обеда всё так же в сопровождении группы офицеров направились к самолёту. Правда, дождались ответной телеграммы из Ревеля. Доложили о нашей посадке в Куйвасте. Узнали про катер сопровождения, который после двух часов безуспешного преследования давно скрывшейся из виду цели решил вернуться на базу. Ну и сообщили о времени нашего возможного возвращения. А что? Пусть готовятся к встрече.
На телеге доставили бензин, и я с помощью аж целого капитан-лейтенанта осторожно перелил его из бочки в бак. Нет, бочку мы наверх не поднимали, сначала переливали бензин в ведро, а уже из него через воронку в бак. Свои банки пока решил приберечь на крайний случай. Запас — он карман не тянет, пусть будет. Да и смысл его сейчас использовать, когда бензином снабжают без проблем.
После взлёта облетели остров, прошли вдоль береговой черты и направились к южному мысу острова Даго, потом ещё пролетели над Кассарским плёсом и взяли обратный курс на Ревель. А я-то думал, что в Ригу полетим, над ней покружимся. Видимо, в следующий раз. А вообще, перелёты получаются очень уж большие, на пределе дальности. И нагрузка на мотор опять же огромная. Выдержит ли? Посмотрим. Но сегодня обязательно поменяю масло, проверю сальники и прокладки на предмет подтекания. Больше, к сожалению, я ничего не смогу сделать.
Прислушался к пению двигателя за спиной, успокоился. Работает ровно. Поживём ещё.
А при заходе на посадку на уже знакомую площадку вляпался. Сглазил. Как раз на снижении почти перед самым приземлением где-то на высоте порядка метров двадцати поднял с озера большую стаю птиц. Кого там только не было. И вся эта хаотично мечущаяся куча не придумала ничего лучше, как ломануться в мою сторону. Правда, повезло, что не в центр влетел, хвост этой стаи задел. Но и этого хватило. Несколько сильных ударов по крыльям, от которых сотрясся весь корпус, звонко лопнула какая-то расчалка. Самолётик опасно накренился, клюнул носом, тут же его попытался задрать. Кое-как справился с возникшими моментами, на пределе возможностей и эффективности рулей удержал самолёт от катастрофы, убрал газ, снизился быстро и плюхнулся на траву. Тут уж не до красоты и мягкости приземления было. Но в последний момент перед касанием вспомнил про хрупкие и ненадёжные стойки колёс и поддёрнул ручку на себя, тут же перекладывая её влево, чтобы убрать мгновенно возникший крен. Да куда в сторону, она уже и так до упора завалена. Так и сел на одном колесе, с вывешенным вторым, чудом не чиркнув плоскостью правого нижнего крыла по земле. Хорошо, что оно короткое, и поэтому расстояния от него до земли хватило. И стойки колёс не подломились, выдержали. Зарулили на знакомую стоянку, ткнулся носом прямо в стену кирпичного здания, заглушил мотор и замер, расслабляя занемевшие от напряжения руки и ноги. Прикрыл глаза, сижу, дышу, прокручиваю в голове свои действия. Всё правильно сделал. Вновь вернулось, казалось бы, давно забытое воспоминание — летящие в лицо мохнатые кроны и золотистые стволы сосен. Ну и что, что скорость маленькая? Зато высоты достаточно. Если даже с пяти метров просто грохнуться о землю — костей не соберёшь. Да плюс ко всему работающий мотор с пропеллером за спиной. И кабина фанерная с деревянным реечным каркасом до кучи. Влетит в тело какой-нибудь острый отщеп, и всё. Прощай, моя вторая жизнь. Только сейчас и понял, насколько рискованно летать на такой технике. А то расслабился, понимаешь. Красота — скорости и высоты полётов невеликие, вес маленький. При отказе мотора можно почти без проблем спланировать и сесть практически на любую поверхность, даже на лес… При известной сноровке и наличии хоть какого-то опыта.
— Поручик, вы целы? С вами всё в порядке?
Ничего со мной не в порядке. Устал я, словно чёрт, который без перекуров в котлах с грешниками кипяток шурует.
Открыл глаза — пассажир мой в мою сторону перевесился, наклонился, руку к плечу протянул. Заметил, что я глаза открыл, убрал ладонь.
— Нормально всё. Вас-то птицы не зацепили?
— Бог миловал. Вам помочь вылезти?
— Благодарю, не нужно. Я сам.
Спрыгнул на землю, пошёл вокруг самолёта, рассматривая повреждения. Несколько дыр в верхней плоскости ободранными краями лохматятся, клочья перьев и пятна крови на переднем нижнем лонжероне, причудливой спиралью короткий обрывок расчалки из плоскости торчит. Длинный же конец свободно свисает и за крылом тянется по земле. Покачал крыло вверх-вниз, пошёл дальше. Внимательно и тщательно осмотрел мотор и винт. Здесь повезло, никаких повреждений. А если бы оборванный трос в двигатель попал? Брр. Мне вот интересно, почему-то раньше птицы с озера не взлетали. Ни при взлёте, ни при посадке. А тут словно кто вспугнул их. Не на моего ли пассажира покушались? Жаль, не посмотрел в ту сторону, может, и заметил бы кого в кустах камыша? Вряд ли. Не дураки же там сидели. Если сидели, конечно. А мысль интересная, стоит над ней хорошо подумать.
— Никак отлетались, поручик?
Мой генерал не отходит, хвостом за мной следует, все движения в точности повторяет, даже крыло так же покачал.
— Почему? Ничего страшного.
— И починить сможете? Или флотские мастерские придётся привлекать?
— Конечно, смогу. Трос у меня есть. Нам повезло, что крепления не вырвало. Вот тогда бы пришлось что-то придумывать. Да всё равно выкрутились бы. Только тогда мастерские бы и понадобились, помогли бы с ремонтом. Главное — винт и мотор целые. И колёса со стойками не поломались.
— А ловко вы управились с посадкой. Я уж перекреститься успел разок да начал молитву читать. Думал, всё, отлетался раб божий Сергей. Теперь понимаю, почему именно вас ко мне откомандировали. Вы отличный пилот.
— Ваше превосходительство…
— Голубчик, после сегодняшнего можете меня просто по имени-отчеству называть. Наедине само собой. Понимаете? Честь имею представиться. Остроумов Сергей Васильевич, военный инженер, инспектор Морской строительной части адмиралтейства.
— Благодарю. Понимаю. Так вот, Сергей Васильевич, с ремонтом понятно. Пока есть такая возможность, хочу свои соображения высказать. Почему бы нам в полёт фотоаппарат не брать? Ведь сверху можно прекрасно всё фотографировать.
— Интересные у вас соображения. Сами придумали?
— Слышал от кого-то. Не помню уже и от кого. Но идея заинтересовала.
— Да, идея интересная и, главное, своевременная. Сколько вам времени на ремонт потребуется? День? Не преувеличиваете? — обернулся на высыпавшую из-за угла казарменного здания группу офицеров. — Ну, наконец-то! Вот и встречающие объявились. Может, всё-таки лучше будет насчёт мастерских распорядиться?
— Мастерские ни к чему. Масло поменяю да залатаю прорехи в крыльях сам. А вот для натяжки тросов мне бы лучше помощника какого-нибудь толкового прислать.
В свете пришедших мне в голову подозрений лучше обойдусь своими силами. Так оно надёжнее будет…
— Сейчас же и распоряжусь, — развернулся к группе встречающих Остроумов. И сразу же, не обращая никакого внимания на вытянувшихся в струнку офицеров, прерывая доклад старшего из них, начал командовать:
— Господа, форменное безобразие у вас тут творится. Развели натуральный курятник на озере. Инспектора и аэроплан чуть не угробили. Если бы не умение господина поручика, то не знаю, что бы со всеми вами было. Полетели бы головушки с плеч после такого разгильдяйства. Где это видано, инспектора во время проверки не уберечь! — покачал головой, оглядел недоумевающих от неожиданной и, казалось, незаслуженной выволочки офицеров, усмехнулся. — Вы их хоть распугивайте перед нашей посадкой. Постреляйте в воздух, что ли. Фёдор Карлович, что с моими просьбами?
— Всё исполнено. Компас подобрали. Вот инженер порта с механиками, они всё и установят. И потребный для работы инструмент у них с собой имеется.
— Хоть в этом не подвели. Направьте всех в распоряжение господина поручика. Пусть и в ремонте потребную помощь окажут. И с этими птицами придумайте уж что-нибудь, Фёдор Карлович…
Самолёт мы отремонтировали быстро. И компас установили. Флотские нам самый маленький подобрали. Но всё равно по мне так очень большой. И хорошо, что я с собой из Пскова на всякий случай всё самое необходимое для срочного ремонта прихватил. Здесь-то ни материала на заплатки, ни клея с лаком не найти. Хотя воздухоплаватели в Ревеле точно есть. Но идти и налаживать нужные связи сегодня точно нет сил.
И с тросом разобрались, заменили оборванный на новый из моих запасов и натянули его должным образом. Заодно поменяли масло в моторе и полностью дозаправили бензином. Ещё раз, более тщательно, вдвоём с инженером осмотрели весь самолёт, особенно стойки колёс. На удивление, больше никаких поломок не обнаружилось. Легко отделались. А на винте всё-таки нашлось несколько размазанных бледных и оттого незаметных мазков крови. Инженер их нашёл, обратив внимание на прилипшие к лакированному дереву пёрышки. На моё счастье — маленькая птичка попалась. Если бы что-то вроде чайки или утки, винт бы разлетелся. Наверное. Это лишь предположение, но пусть оно таким дальше и останется. На практике проверять его как-то не хочется.
Солдатики принесли несколько вёдер тёплой воды и под моим строгим присмотром отдраили аэроплан. Смыли и засохшую кровь, и налипшую мошкару.
Наконец-то я остался один. Отступил на десяток шагов в сторону, оглядел со стороны самолёт — всё-таки красивый для этого времени аппарат.
Развернулся и пошёл в сторону знакомой гостиницы, кивнул вытянувшемуся часовому:
— Охраняй, братец.
И ушёл, завернул за кирпичный угол приземистого строения. В том же самом номере переоделся в чистое, спустился в ресторан, заказал маленький графинчик и употребил его содержимое под хороший кусок отлично прожаренного мяса. И под гарнир, само собой. Вот, к моему огромному сожалению, солёного огурчика здесь не было. Не трактир, как мне объяснили, а приличное заведение. Глупости какие. Не может такого быть, чтобы на кухне и солёных огурцов не было. Настаивать не стал, ещё раз внимательно изучил меню и на самом деле не обнаружил ничего, где бы они использовались. Странно, ну да и ладно. И так хорошо сижу. Гостиничка маленькая, соответственно и ресторанный зал небольшой, десяток столиков насчитал. Кроме меня никого больше и нет, поэтому и позволил себе озвучить удивление по поводу отсутствия солёных огурчиков. Так бы точно промолчал.
Значит, мой пассажир инспектирует строительство. И деньги здесь замешаны просто огромные. Может быть, попытка его устранения? Может, почему бы нет? Если всё на самом деле так, что мне делать? Генерала предупредить? Вряд ли он в такое поверит. Но попробовать можно. И самому внимательнее стоит быть. Аэроплан перед вылетом тщательно проверять. Можно ещё на горловину бака метки нанести, лишь одному мне понятные. Сразу будет видно, открывали её в моё отсутствие или нет. Качество самого бензина? С этим сложнее, но можно первую бочку возвращать назад под предлогом некондиции. Паранойя? Да и ладно.
Через день снова полетели на Эзель. В этот раз нас там ждут. Не на острове, в Куйвасте. Отправили предварительно радиограмму. Так что полетим, пофотографируем, сядем на знакомую дорогу, дозаправимся и вернёмся назад, в Ревель. Проявим снимки, посмотрим на получившийся результат. Да, вчера полдня та же самая группа во главе с тем же самым инженером устанавливала фотоаппарат в кабину под моим чутким руководством и присмотром. Прикидывали и так и эдак, ломали головы, а потом просто прорезали в полу кабины отверстие, сняли точные размеры, в мастерских порта сварили жёсткую конструкцию каркаса, всё это надёжно закрепили и тут же проверили, щёлкнули траву внизу. Не удержался от соблазна, поднялись с инженером в воздух, сделали несколько снимков сверху и тут же приземлились. Довольный и раскрасневшийся от обилия новых впечатлений после полёта инженер ушёл с кассетами в фотолабораторию. Мне и самому интересно. Посмотрим, что получится.
Получилось. На самом деле получилось. Хоть и был вроде как уверен в положительном результате, а некий червячок сомнения точил. Если всё сегодня с этими снимками над Эзелем пройдёт хорошо, то следующий мой вылет будет в Ригу. То ли генерал наконец-то начал мне доверять, то ли наше столкновение с птицами так неожиданно положительно на него подействовало. Начал понемногу со мной разговаривать. По крайней мере, теперь я хотя бы заранее знаю о предстоящем нам маршруте и пункте назначения, а не получаю задание в последний момент. Есть время и возможность подготовиться к полёту, наметить и изучить линию пути, определить поворотные точки и выделить характерные ориентиры. Не заблудимся. Тем более теперь у меня есть компас. И я высчитал магнитные курсы, прикупив в городской лавке что-то вроде транспортира и линейки.
Дальше началась обычная рутина. Ничего интересного не происходило, просто работа. Вылет, посадка, обслуживание самолёта, отдых и снова вылет. После Риги мы побывали в Либаве, фотографировали линию укреплений сверху, ждали результаты съёмки, после чего я почти два дня отдыхал. Ревель остался далеко позади, можно было немного расслабиться. Генералу я пока ничего не сказал о возникших подозрениях. Не было подходящего для такого разговора момента.
А здесь гораздо теплее, чем в Риге и тем более в Ревеле, поэтому рискнул и залез в море. Искупался. Отвёл душу. Отогрелся на раскалённом песке, всё-таки вода холодная, не выдержал и залез в море ещё разок. В кафе неподалёку вкусно пообедал, потом тут же чуть позже и поужинал. Хорошо выспался в такой же маленькой гостинице.
Самолёт и мотор вели себя просто отлично, нареканий никаких не было. Была лишь одна проблема, с моими капиталами. Носить на себе постоянно пояс было очень неудобно, особенно на море, поэтому приходилось рисковать и оставлять его в гостинице, сдавать на хранение в гостиничный сейф. От прежней внешней пошлой оболочки пришлось избавиться, заменить засалившиеся и потёртые от постоянной носки на голом теле кальсоны на небольшой кожаный кофр. Его и сдавал. Волновался, конечно, не без этого, но на удивление, никто на его содержимое не покушался. Со временем немного успокоился, но всё равно решить бы мне эту проблему побыстрее. Но придётся ждать. Наверное, до Варшавы. Там будет завершающая часть нашего затянувшегося пути, оттуда мы напрямую полетим в Петербург. Не в Псков, а именно в Петербург, в столицу. Инспектора же нужно до места доставить? И только после этого я вернусь в расположение роты.
Почему отдыхал почти два дня? Потому что пришлось ещё раз подняться в воздух и пролететь вдоль береговой черты над оборонительными укреплениями. Сверху всё выглядело внушительно, настораживало некоторое запустение бетонных казематов и фортов. Удивился такому факту и после посадки постарался аккуратно полюбопытствовать о причинах такого запустения.
На этот раз ответ я получил сразу, и этот ответ вверг меня в ступор. Оказывается, согласно новой военной доктрине Либавская крепость была упразднена. Здесь даже орудия стояли выпуска ещё прошлого века. И тех было немного, можно было пересчитать по пальцам обеих рук. Бред какой-то. А летали мы над ней для того, чтобы более эффективно продумать схему подрыва укреплений крепости на случай войны. От услышанного я малость подзавис. Как такое вообще может быть? Оказывается, может. Зачем строить, вкладывать миллионы и потом подрывать? На моё законное возмущение никакого вразумительного ответа я не получил. Да и то правда, он-то тут при чём? У него своё поручение, так что я зря на генерала насел с претензиями. И так Остроумов на меня с удивлением поглядывает во время моей пылкой эскапады. Наверняка про себя удивляется моей горячности, если не сказать больше. А я вовремя спохватился и рот свой прикрыл. Да, отношения между мной и генералом после той аварийной посадки перешли на более доверительный и откровенный уровень, но всё-таки ещё не настолько высокий, чтобы простой армейский поручик мог позволить высказывать подобные мысли перед его превосходительством.
Теперь я несколько по-другому смотрел на проплывающие под крылом массивные бетонные сооружения.
А укрепления Ревеля сверху были больше похожи на разворошенный муравейник. Огромные кучи разрытой земли и снующие по ним, словно муравьишки, длинные вереницы людей. Строятся укрепления, благо генерал обмолвился, что деньги на это выделены немалые. Размахнулись широко — должна получиться в итоге вторая после Владивостока по своей мощи крепость. И название для неё подобрали соответствующее, громкое, по имени великого царя реформатора, прорубателя окон в Европу.
Рига же удивила формой своей небольшой крепости в виде почти правильной шестилучевой звезды. Здесь мы не задержались. Пролетели разок над крепостью, сделали снимки, дозаправились, переночевали и утром полетели дальше.
Сколько потом было таких же похожих и не очень крепостей, поражающих своей внешней мощью, даже устал запоминать. Где-то это были полноценные фортификационные сооружения, а где-то обветшавшие, ныне переделанные под складские помещения. Даже в Варшаве строящиеся укрепления уже начали срывать, сравнивать с землёй. Это же сколько вложенных казённых денег выброшено на ветер?
Зато теперь хорошо представлял себе систему оборонительных сооружений. Неманский укрепрайон со своими тремя крепостями прикрывал северное направление и путь на Санкт-Петербург.
А самым впечатляющим был Варшавский — с его огромными и мощными крепостями. Увидел и Осовец, и Новогеоргиевск, и многие другие. Правда, собственными ногами довелось походить не везде, в основном лишь сверху посмотрел. Но вот насчёт Новогеоргиевска повезло. Пробыл я там три дня. И своего пассажира-инспектора за эти дни ни разу не видел, чем довольно-таки успешно воспользовался. Занимался по своему личному плану. Познакомился с офицерами воздухоплавательной роты, они и подсказали мне выход на тех, кто мог помочь в разрешении моего вопроса. Всего-то нужно было предварительно прогуляться в город, прикупить кое-что горячительное и провести один вечер в тесной офицерской компании за дружеским застольем. Совместное распитие — оно, знаете, быстро сближает совершенно незнакомых ранее людей. Зато наутро, несмотря на лёгкую головную боль, пришёл, как вчера и договаривались, на склад. Там и разжился, наконец, пулемётом Мадсена под наш русский винтовочный патрон. Сколько мне это удовольствие стоило, говорить не буду, всё равно не поверите, но честно сказать, ожидал и готовился к значительно большим ценам.
Удивился, когда мне тут же предложили приобрести ещё один, про запас, так сказать. Зря я засветил прихваченную с собой пачечку ассигнаций. Подумал и приобрёл. Пригодится. Тем более самому всё новоприобретённое имущество тащить не придётся. Пообещали доставить сегодня же вечером всё купленное прямо к аэро плану. Почему вечером? Да чтобы никто из тех, кому видеть не положено, не увидел.
После этой значительной и значимой для меня покупки меня соблазнили ещё одной. А всё началось с банального предложения отметить моё приобретение и немного, самую малость, поправить пошатнувшееся после вчерашних возлияний здоровье.
Откуда-то из-под стола появилась знакомая бутылка, словно по мановению волшебной палочки вынырнула из патронного ящика тарелка с нарезанными солёными огурчиками, чёрным ржаным хлебом и нарезанным пластами салом.
Пришлось соглашаться и поправлять здоровье. А потом ещё разок и ещё. После третьей поправки наше здоровье приобрело железную крепость, весь мир вокруг расцветился яркими красками. Вот тут внезапно расщедрившийся начальник и предложил заменить мой казённый наган на что-то более современное, подходящее по статусу столь замечательному лётчику и другу-офицеру. Удалился в глубь склада и быстро вернулся, выложив на стол передо мной два тяжёлых промасленных свёртка. Небрежно сдвинув при этом в сторону всю нашу немудрёную закуску.
Из стоящего рядом ящика с чистой ветошью небрежно выдернул подходящий лоскут, подстелил его под свёртки и барским жестом разрешил осмотреть их содержимое.
Маузер и браунинг. Две почти одинаковые по весу тяжёлые воронёные игрушки с пристёгиваемыми кобурами. И как-то стало всё равно, что руки сразу запачкались в оружейном масле. Покрутил один пистолет, другой и понял, что ни за что с ними не расстанусь.
— Нравится? То-то. Вижу, что нравится. Какой выбираешь?
— Сколько?
— Ну-у… Пистолеты новые, в деле ещё не были…
— Да ладно, всё равно они у тебя просто так кому-то достанутся. А я у тебя их за живые деньги куплю, — и похрустел ассигнациями, выложив на стол несколько крупных купюр.
— Ты оба купить хочешь?
— Конечно. А зачем ты их тогда принёс?
— Думал, что-то одно выберешь, — почесал затылок начальник склада, не сводя глаз с ассигнаций на столе. — Только здесь на оба не хватит.
— Вот так достаточно будет? — добавил ещё одну бумажку и перебил что-то собиравшегося сказать собутыльника: — И коньяк с меня. Больше всё равно не дам.
— Без ножа режешь. Эх, ладно! Забирай!
И бумажки самым волшебным образом испарились со столешницы.
А я потянулся к уже своим пистолетам.
— Погоди, — остановил моё движение кладовщик. — Сейчас солдатика кликну, пусть расконсервирует, почистит. Вот только пострелять тебе не удастся.
— Почему?
— Комендант наш стрельбы не любит. Ему бы всё по старинке — штыком работать.
Я только руками развёл. Даже и сказать нечего. Хотя, может быть, таким образом, мой продавец и собутыльник опасается привлечь ненужное внимание к моему приобретению? Да и ладно, какая мне разница? Дома пристреляю или ещё где-нибудь по дороге.
Коньяк или казённую выставлять не стал, выложил ещё одну цветную бумажку к немалому удовольствию кладовщика. Но зато вытребовал взамен немного патронов к пистолетам. Мне же всё равно пристреливать их нужно.
Да, растёт вес груза на моём самолёте. И никуда не денешься, всё вещи жизненно необходимые приобретаю.
Поздно вечером принесли прямо на стоянку мои новые покупки. Честно сказать, сначала у самолёта дожидался, потом устал стоять — присел на поперечину стоек колёс. Затем и в кабину забрался, чуть было там не заснул. Но придремал, точно. Даже вздрогнул, когда над ухом кто-то приглушённо похлопал раскрытой ладонью прямо по фанерному борту. И с трудом вынырнул из этой сладкой дрёмы.
С помощью тех же складских солдатиков плотно перепаковал пулемёты, обвязал и убрал в кабину. Перед вылетом привяжу снаружи, а пока пусть здесь лежат, от чужих глаз подальше.
На следующий вечер в той же компании офицеров всё равно пришлось проставляться за приобретение. Как-то быстро слух разошёлся, и точно не по моей вине. Я-то молчал, как рыба. Но пришлось поддаться на провокацию и поучаствовать в мероприятии. Иначе бы меня не отпустили. Но старался пореже прикладываться к бокалу, чуйка, что ли, сработала. В основном налегал на закуски. Поэтому наутро особых проблем со здоровьем не было. Некий сушняк присутствовал, и всё. А подошедшего с пакетом вестового воспринял как спустившегося с небес ангела-спасителя. Что-то подустала моя печень от местного гостеприимства. Разорвал толстую бумагу, вчитался в текст короткого послания. После обеда вылетаем. Наконец-то.
Проверил, насколько тщательно упакованы в брезент мои приобретения, крепко привязал свёртки к наружному борту кабины. А куда ещё их деть? Под ногами будут мешаться, устанавливать же на облюбованное и намеченное для эксплуатации место пока не могу — не поймут, да и негде устанавливать. Креплений-то нет. Так что пусть снаружи свёртками висят. Сопротивление от них невеликое, тем более что магазины я сложил отдельно. Кстати, магазинов я с запасом набрал. Различной ёмкости. Брал и на двадцать пять патронов, короткие, и длинные на сорок. Можно было обойтись и золотой серединой, на тридцать, да подумал и отказался, ни к чему. Пусть уж лучше так будет. Так и улетели…
Остроумов тихонько посмеивается каждый раз, когда к самолёту подходит, но больше ничего не говорит. Мы с ним хорошо пообщались в тот раз, когда он впервые эти свёртки увидел. В том разговоре и коснулись причин моего приобретения. К удивлению, высказанное предположение о скорой войне ничуть не удивило генерала. Только внимательно при этом поглядел на меня, словно в первый раз увидел, но говорить ничего не стал, перевёл разговор на моё приобретение, заинтересовался, что я буду с ним делать. Пришлось кое-что рассказать, поделиться своими соображениями, сильно удивив этим Сергея Васильевича. Осторожно коснулся и своих воспоминаний о Моонзундском сражении, выдав их за только что пришедшие в голову мысли. На этом разговор сразу увял, Сергей Васильевич как-то подозрительно на меня посмотрел и предложил готовиться к взлёту.
И мы продолжили облёт. Чем дальше и больше мы летали, тем сильнее я нервничал. Ресурс мотора подходил к концу. Иной раз прямо-таки одним местом чувствовал его скорый конец. И запускался он уже не с первого раза, и тянул слабее, не с той весёлой мощью, и стал как-то по-старчески иной раз похрипывать. Лишь бы до дома дотянул, а там я за ним присмотрю, самые лучшие запасные части выбью, в руки лучшего моториста определю.
А, вообще, впечатление от всей этой кирпично-бетонной мощи укрепрайонов было двояким. С одной стороны, дух захватывало, стоило только увидеть эти грандиозные сооружения, а с другой — было очень больно. Больно за предстоящие потери, больно за собственное бессилие, потому что точно знал — никому мои пророчества не нужны.
Даже вроде бы как и появившиеся хорошие знакомцы на все мои осторожные предсказания о будущих катастрофах реагировали… Да никак не реагировали. Отшучивались — мол, Сержу больше не наливать. И всё! Вот такой настрой всеобщего благодушия царил в офицерской среде. Единственное, что порадовало, так это серьёзное отношение к моим пророчествам малой группы офицеров в Новогеоргиевской крепости. И в Осовце рассказал о производящемся в Германии отравляющем газе. И ничего, что мне никто не поверил, осадочек-то в мозгах остался. Глядишь, кто-то да задумается и в нужный момент вспомнит о моих предостережениях и советах. Ну да, я же и посоветовал, как от него можно уберечься в этих условиях. Какие меры принять…
Поэтому и давило на меня тяжким грузом послезнание. То, что ни одна из этих крепостей должной роли в скорой войне так и не сыграет. Почему? Можно назвать множество причин, и все они будут верными, а можно не назвать ни одной, и это так же будет правильно. Война…
А с деньгами я так и не смог решить вопрос. Негде было — из Варшавы не удалось никуда вырваться — общий недостаток времени не позволил. Мотались от крепости к крепости по всем трём укрепрайонам, словно белки в колесе, спешили и торопились успеть всё облететь, словно инспектор и впрямь что-то знал о грядущей войне…
Мотор не выдержал уже на обратном пути, при возвращении домой, когда впереди показались окраины столицы. И ведь почти рядом с Псковом пролетали, можно было и на своём аэродроме сесть. Наверняка самолёт инспектора давно отремонтировали, мотор заменили. Пересел бы он спокойно на свой аэроплан и улетел, а теперь…
А что теперь? Вот она, Гатчина, подо мной. Можно же на учебное поле сесть! Лишь бы никто в этот момент по закону подлости не собирался взлетать или садиться.
И снова мысль о парашютах в голову пришла. Вот же она столица. Совсем рядом. Неужели я время не найду её посетить и лично с изобретателем договориться? В лепёшку разобьюсь, но сделаю. Нет, про разбиваться в лепёшку — это несколько несвоевременно и совершенно не к месту. Просто постараюсь всё для этого сделать. Так-то оно правильно будет.
И я решительно заложил плавный вираж влево, планируя в сторону знакомого лётного поля. Внимательно осмотрелся — никаких помех, никого в небе и на земле нет. На моё счастье. Впрочем, можно было бы и прямо у ангаров сесть, в случае чего. И вообще, что это я так разволновался? Сесть можно где угодно, лишь бы живыми остаться. А заволновался я лишь по одной причине. За пулемёты свои запереживал. Отберут ведь, если прознают.
Планируем под посвист ветра в расчалках, непривычная уху тишина заглохшего мотора давит на нервы. Уголок снижения приходится держать чуть больше, потому как широкая лопата замершего винта изрядно нас тормозит.
Определился с ветром, прикинул траекторию захода, удостоверился, что точно попадаю на полосу. Тут и Сергей Васильевич обернулся, рукой вниз показывает, на лице вопрос огромными буквами нарисован. Страха в глазах не видно, настолько уверен в благополучном исходе? Радует такой оптимизм, греет моё профессиональное самолюбие.
Метрах на пятидесяти испугали летевшую в попутном направлении огромную чёрную ворону. От испуга старая оглушительно каркнула, чуть нас не обгадила — промахнулась, к счастью. Заложила резкий вираж и убралась в сторону, заполошно махая крыльями и постоянно оглядываясь на непонятное и почти бесшумное нечто в воздухе.
Сели мягко, прошуршали колёсами по траве, легко коснулись земли и быстро остановились. Несколько долгих мгновений сидели. Молчали оба и не шевелились. Первым я прервал паузу. Отпустил ручку управления, расслабил напряжённые плечи, убрал ноги с педалей. Встал в кабине, облокотился руками на округлые края, перекинул тело наружу и скользнул по фанерному борту вниз, на землю.
Жёсткий удар по пяткам тут же напомнил о бренности бытия, об отказе двигателя, о совершённой посадке, о везении. Или о мастерстве? Раз есть место для шутки, значит, всё хорошо.
Помог спуститься Сергею Васильевичу, с недоумением смотрел, как он пыхтит, стараясь стащить с плеч зацепившийся за погоны комбинезон.
— Не поможете, Сергей Викторович?
Конечно же помогу. Укоряя себя за нерасторопность, кинулся освобождать так не вовремя зацепившуюся ткань.
Остроумов расправил мундир, надел фуражку, глянул куда-то мне за спину. Развернулся и я. Понятно. Наконец-то встречающие показались.
Генерал откашлялся:
— Сергей Викторович, никуда не уезжайте, обязательно дождитесь сообщения от меня. Поняли, голубчик? А я распоряжусь, чтобы вас приняли должным образом. И об имуществе своём не беспокойтесь, никто на него не позарится, — кивнул на свёртки.
— Слушаюсь, ваше превосходительство! — козырнул, получив в ответ небрежный кивок. И остался один. Генерала тут же увезли прочь со всеми его портфелями и бумагами, а я присел на поперечину колёс под кабиной. Тут хоть тенёк небольшой. И что дальше делать? В мотор лезть никакого резона нет. Я его сразу быстренько первым делом осмотрел. С виду всё в порядке, но винт колом стоит и не шевелится. Клин поймал. Так что с ним тщательно разбираться нужно. И не мне, а специалистам. Надеюсь, в Гатчине моему «Фарману» помогут.
Минут через двадцать из-за того же угла показалась и направилась в мою сторону небольшая группа солдатиков под командованием одного из слушателей авиашколы. «Фарман» оттолкали дружными усилиями к крайнему ангару, привязали канатами к вбитым в землю кольям, чтобы ветром не сдуло, и снова оставили меня в одиночестве. Никаких указаний относительно моей персоны у них не было. И что мне дальше делать?
Полез в кабину, вытащил мешочек с припасами, достал оттуда бутерброды. Хорошо, что я перед вылетом позаботился об этом. Так, на всякий случай, но ведь пригодилось же. Только вот воды нет. Как только вспомнил о воде, так сразу и жажда со всей силой навалилась. Даже бутерброд с салом в горло не пролез, застрял, вынудив сильно закашляться.
Обошёл ближайшие ангары, всё время краем глаза приглядывая за своим оставленным имуществом. Ну и что, что сейчас я никого вокруг не вижу? А вдруг кто-то как раз и ждёт, когда я в сторону отвернусь, и утащит мои пулемёты? Бред? Нет, скорее перестраховка и разумная предосторожность.
Ангары закрыты, замки на каждом висят. И часовой вскоре в далёком далеке обнаружился, в мою сторону торопится-поспешает. От греха подальше вернулся к своему самолёту, присел на жёрдочку под кабиной, словно воробей. Жду.
Повезло, от нарождавшегося конфликта с караульным избавил как нельзя вовремя появившийся грузовичок. Протарахтел вдоль стоянки, запылив и притормозившего немного часового, и меня. Развеялась тяжёлая пыль, распахнулась дверь, и на землю спрыгнул очередной курсант-слушатель, довольный, как слон от доверенного ему поручения. Первым делом осадил часового, не дав ему рта отрыть:
— Вон начальник караула идёт. Сейчас всё тебе и объяснит.
Интересно у них здесь караульная служба поставлена. Что, вот так любой слушатель со стороны может часовому указывать? Для чего нужна такая служба?
И только после этого слушатель обернулся ко мне:
— Господин поручик, прошу собрать личные вещи и пожаловать на борт вот этого сухопутного корыта.
Из флотских, похоже. Но уточнить кое-что не помешает.
— Поможете загрузить?
Что, удивился? Не ожидал, что у меня столько вещей? Погоди, сейчас начнём свёртки от кабины отвязывать, ещё больше удивишься. И я потянул за свободный конец верёвки.

Глава 9

Довезли меня по моей же просьбе до полосатого шлагбаума на въезде в авиашколу. Дирижёр сей огромной палочки не погнушался помочь мне разгрузиться возле своей такой же полосатой будки и даже высвистел извозчика, оказавшегося на моё счастье неподалёку. И я поехал искать себе съёмное жильё. Оставаться в школе со всем своим громыхающим железом не рискнул. Лучше сниму квартирку в самой Гатчине, там и поживу. Почему-то уверен, что не задержусь я в этом городе.
Прикупил местную газету, подобрал подходящие объявления о сдаче внаём жилья и поехал. Предварительно, само собой, совета у водителя кобылы испросил. Что мне нос задирать да кичиться, лучше постараюсь к народу поближе быть, глядишь, и общий язык найдём. Нашли. Несколько адресов извозчик сразу же отмёл, тут же пояснив, что и далеко это будет от авиашколы, и район там не очень. Под этим словом всегда понимают и полагают одно и то же, поэтому я с ним молча и безоговорочно согласился. А по оставшимся четырём поехали. И на третьем остановились, когда я уже совсем было впал в уныние и собрался ехать устраиваться в гостиницу. Хоть какую-нибудь, уже всё равно было. Потому как и перелёт долгий позади, и нервы, сожжённые во время посадки с отказавшим мотором, и вот это затянувшееся катание в пролётке.
Крепкий забор из крашеных досочек, неплотно подогнанных одна к другой; от калитки через буйно цветущие заросли тянется мощённая красным кирпичом дорожка, прямиком к дому, окутанному зелёным облаком девичьего винограда. Стоило пролётке притормозить, а мне из неё выпрыгнуть и стукнуть деревянным молотком по дощечке калитки, как откуда-то из глубины сада гулко загавкало что-то огромное, судя по раскатистому голосу и быстро начало приближаться. Воображение сразу же нарисовало здоровенного волкодава с острыми зубищами и оскаленной слюнявой пастью, поэтому я от греха подальше вскарабкался назад в пролётку. От такого звонка наверняка даже мёртвые проснутся. Лучше подожду-ка хозяев здесь. Заборчик что-то низковат и не внушает мне никакого доверия. Только извозчику совершенно всё равно, сидит себе спокойно. И лошадка флегматично ушами и хвостом потряхивает. Никакой реакции на пса.
Хлопнула дверь в доме, не очень слышно и совсем неразборчиво кто-то что-то проговорил в саду, явно обращаясь не ко мне. Но собачка замолкла. Понятно, хозяева сейчас подойдут. И я самонадеянно выпрыгнул из пролётки и подошёл к забору. Чтобы тут же от него отшатнуться. Потому что вставшая на задние лапы псина чуть ли мне нос не откусила. Щёлкнули мощные челюсти в нескольких вершках от моего лица, жаром из пасти дохнуло, я даже не заметил, как снова оказался в пролётке на своём месте. С возмущением глянул на невозмутимую спину извозчика, делающего вид, что он немного задремал на облучке. Отдышался, успокаивая и собирая в целое разбежавшееся в разные стороны сердце.
— Не бойтесь, господин офицер, он у нас смирный, мухи не обидит, — попытался издалека меня успокоить хозяин этого зверя.
Лучше бы ты не болтал, а сюда бы поторапливался. Ну да, смирный он у вас и добрый. Мухи не обидит. А зачем ему злым быть? Если от одного только грозного собачьего вида эти мухи и дохнут.
— Обидит или не обидит, не знаю. Но предпочитаю хозяев на улице дождаться.
— Ещё секунду. А вот и я.
По кирпичу прошелестел лёгкой парусиновой обувкой подтянутый мужчина среднего роста, что-то вполголоса выговорил собаке, очевидно надавив ей на совесть. И похоже, эта пустая, на мой взгляд, затея ему полностью удалась. Потому как ушастая и мохнатая башка над верхней планкой забора тут же исчезла. При этом тяжело топнула лапами по кирпичам. Для порядка ещё разок напоследок негромко, но солидно тявкнула, обозначив своё недрёманное присутствие, и тяжело потрусила в сторону дома.
Что? И это всё? А на цепь зверя посадить? Или в конуру загнать и закрыть? Да ни в жизнь я здесь не поселюсь. Не намерен я целостностью своей тушки вот так просто рисковать.
— Доброго здоровья. Чем обязан, господин поручик?
— Объявление о сдаче жилья внаём. Вот в этой газете.
И куда я лезу? Ведь решил же здесь не оставаться, так нет, словно кто-то меня за язык тянет. Вместо того, чтобы извиниться за беспокойство да распрощаться со всем вежеством, я смотрины затеваю.
— Да, да, всё верно. Посмотреть хотите? — ответил мне хозяин, одновременно распахивая калитку и этим движением отрезая мне последний шанс отказаться от просмотра.
А ведь страшновато из пролётки вылезать. Особенно когда точно знаю, что собака не привязана. Несмотря на такое явное приглашение заходить. Вот ещё и ноги на всякий случай под себя подтянул.
— Проходите, не стесняйтесь. Может, вам помочь из пролётки вылезти? — а глаза-то у хозяина смеются. Хорошо, что лицо серьёзное, а то я сразу ого-го что. Не знаю что, но ого-го.
И тут же, не дожидаясь моего ответа, мужчина обернулся к дому и громко прокричал:
— Даша, скажи Василию закрыть Раджу. Да пусть после того к калитке подойдёт, гостю с вещами поможет. И руки, руки же обязательно не забудет вымыть!
Что на это ответила Даша, я не услышал, но вскоре, буквально через минуту, у калитки очутился… Наверное, садовник. Потому как кто ещё будет ходить по двору в фартуке? Только дворник ещё, но это точно не он, вид у него слишком чистый, аккуратный и одухотворённый.
— Привязал собаку?
— Да привязал, привязал, — отмахнулся от хозяйского вопроса садовник, удивив таким жестом, и поднял глаза на меня. — Это вам помощь с вещами потребовалась? А вы у нас жить будете?
Нет, это точно не садовник. Судя по поведению и вопросам, это явно кто-то из членов семьи. Да какая мне разница! Пора разворачиваться и побыстрее уезжать отсюда!
А ноги уже вынесли меня из пролётки и предательски потопали к распахнутой калитке.
— Пёс точно не вырвется? — уточнил на всякий случай у лжесадовника.
— Да точно, точно. Так какая помощь от меня требуется?
— Василий, ну ты же сам видишь, что сначала гостю осмотреться необходимо, потом положительное решение принять, а там ты и с вещами поможешь, — хозяин попытался отодвинуть садовника немного в сторону. — Ну что ты упираешься? Подвинься, мне господину поручику флигелёк показать нужно.
— Вы у нас жить хотите? — неприкрытое детское любопытство так и сквозило в этом вопросе.
Пригляделся и вздохнул. Василию-то этому лет пятнадцать-шестнадцать на вид. Одежда меня с панталыку сбила, слишком уж она взрослая. И голос. Голос возрасту не соответствует.
Эка меня пёс развернул с реального восприятия действительности. Да что я удивляюсь, вполне обычная вещь. На такого стоит только глянуть, так сразу из головы все нормальные мысли улетучиваются. Кроме одной. На какое бы дерево быстрее залезть. Что лишний раз подчёркивает происхождение человека от обезьяны.
Шутка. А раз есть время для шуток, значит, оклемался — пришёл в себя.
Флигель с отдельным входом меня полностью устроил и очень понравился. Даже охрана в виде грозного пса по зрелому размышлению пришлась по душе. Два тяжёлых брезентовых свёртка заняли своё место в маленькой спаленке с такой же узкой одноместной кроватью. Вот под кроватью они и поместились.
Устроившись самым удобным для меня образом, отправился назад к авиашколе. Нужно же оставить новый адрес проживания. Заодно поинтересуюсь, нет ли для меня известий. К моему огромному сожалению, ничего нового я не узнал, но хотя бы свой адрес дежурному оставил. Впрочем, мог бы и не оставлять, всё равно завтра с утра мне необходимо на аэродроме присутствовать. Нужно же решать, что с самолётом делать…

Вестей от генерала не было два дня. Два дня я маялся. Сижу, как идиот, и, главное, никуда от самолёта не отойти. А ведь сколько всего мог за это время сделать? И даже в Питер мог бы успеть смотаться, решить вопрос с Котельниковым. Ну неужели в таком вопросе, нужном и жизненно важном нам обоим, он не пойдёт мне навстречу? Должен пойти, ведь ему со своим изобретением у нас в России пока не развернуться. А я своим визитом хоть немного разбаламучу это чиновничье затхлое и застоявшееся болото. А за мной и другие лётчики потянутся, кровь из носу. Личный пример — дело такое, заразительное. Созвонился со своей ротой, переговорил с командиром, Романом Григорьевичем, доложил о сложившейся на этот момент ситуации. Получил чёткие указания сидеть на месте и ждать. Моим вопросом уже занимаются.
И лишь к исходу третьего дня меня вызвали к телефонному аппарату в комнату дежурного офицера по авиа школе. Сергей Васильевич наказал завтра к двенадцати часам пополудни прибыть в Адмиралтейство. Дежурному обо мне будет известно, он меня и направит дальше.
Кое-как всё это смог разобрать — связь с помехами, треск сплошной на линии. Да я с Псковом лучше поговорил, чем сейчас со столицей. Пришлось голос напрягать и кричать в трубку изо всех сил. От моего ора стены дрожали, наверное. Как будто от этого громкого крика помехи на линии испугаются и исчезнут. Ладно, раз приказано явиться, явлюсь.
Утром встал пораньше, добрался до столицы на поезде. В Александровском саду возле Адмиралтейства быстро скинул с плеч и свернул в тючок свою потёртую лётную куртку, поправил гимнастёрку, убрал складки назад. За время командировки моя форма немного поистрепалась, подвыгорела, поэтому я и добирался сюда в кожанке. Как-то не рассчитывал я в столице оказаться. Знал бы, взял бы с собой в командировку и новый китель, и брюки с новыми ботинками. Понимаю, что видок у меня ещё тот, да куда денешься, другой формы нет. Хорошо хоть вчера сапоги начистил до зеркального блеска да брюки нагладил. О стрелочки порезаться можно.
Прямо на входе в здание обратился к дежурному, наплевав на снисходительные взгляды встречных лощёных офицеров. Пару раз даже кое-кто из них вроде как собирался устроить мне выволочку за неопрятный внешний вид, да я каким-то образом умудрялся быстро выскользнуть из-под высокого начальственного взора. А вообще-то зря я вчера не сообразил отказаться от приглашения в Адмиралтейство. Ну что мне стоило предложить Остроумову встречу на нейтральной территории? Хотя бы в этом Александровском саду? Сослался бы на отсутствие формы и все дела. Да он и сам бы вряд ли стал моему предложению противиться, наверняка бы вспомнил, как я выгляжу.
— Ступайте за мной, — беспристрастный голос дежурного офицера заставил очнуться от раздумий и поторопиться следом за ним.
В указанный мне кабинет я прошёл один, оставив дежурного в небольшой приёмной. Прикрыл за собой тяжёлую дверь, развернулся и доложился. Ну и что, что Остроумов в этом просторном и светлом помещении находился один? Здесь не поле и не небо, а я всего лишь поручик, и передо мной за огромным столом сидит целый генерал. Поэтому и отрапортовал о прибытии по вызову, как по Уставу положено.
— Времени мало, Сергей Викторович, поэтому перей ду сразу к делу. «Фарман» ваш отремонтируют, об этом можете не беспокоиться. Дальше его оставят в Гатчинской авиашколе в качестве учебного. Погодите, дослушайте. Первоначально намеревались вам передать новый «Ньюпор» Щетининского завода, благо выпуск там наладили, но… Как всегда, вкралось одно но. На заводе Дукса готовят к выпуску новый самолёт. Извернулись каким-то образом. Великий князь Александр Михайлович в двенадцатом году поручил нашему управлению заключить контракт на первоначальную поставку аэропланов в Россию, а потом и на их производство. Только-только дело на трёх заводах наладили, так москвичи что-то новое придумали. Подали прошение на высочайшее имя в обход нашего ведомства. И получили разрешение. Начать выпуск нового самолёта. А дело-то только разворачивалось. Выпустили пять десятков самолётов и остановили завод. Якобы лекала готовят для другой модели. Приходится теперь инспекторскую комиссию посылать разбираться. Завтра вам в её составе надлежит убыть в Москву. Там и получите новый аэроплан взамен своего старого. Если это действительно стоящая модель.
Я даже несколько опешил от этаких слов. Война на носу, а меня куда-то в провинцию засылают. На какие-то разбирательства и выяснения. Зачем? С какой целью? Неужели только лишь за новым самолётом? И новым ли? Можно же и здесь что-то подыскать, на том же заводе Щетинина, как и говорил Остроумов. Впрочем, свои мысли предпочёл держать при себе, решение-то уже принято. Единственное, что спросил, когда упавшую вроде как челюсть на место вернул:
— А моя-то конкретная задача в этой комиссии какая? Где я и где эти инженеры?
— А вы, Сергей Викторович, в эту группу не в качестве инженера войдёте, а в качестве опытного пилота и консультанта. Я счёл нужным порекомендовать именно вашу персону по этому случаю. За время командировки понял, что склад характера вы имеете решительный, расчётливый, но с некоторой жилкой разумного авантюризма. Удивили меня своими познаниями в технике, достаточно неплохо в ней разбираетесь. Прогнозы у вас только о грядущем не совсем оптимистичные. Но у меня они совершенно такие же. В отличие от многих наших соотечественников в мундирах, — повёл рукой вокруг себя. — Так что прокатитесь в златоглавую за казённый счёт. Посмотрите со стороны, свежим, так сказать, глазом, на эти новые аппараты в свете своей профессии. Может, действительно подберёте для себя на заводе хороший самолёт. Полетаете там на нём, изучите, сюда вернётесь, выводы свои нам доложите. А то не нравится кое-кому наверху тот факт, — и мазнул глазами по висящему на стене портрету государя, — что у нас все модели устаревшего типа выпускаются. Отстаём мы от Запада.
— Потому что своих инженеров зажимаем, не даём им должного хода.
— Это кого же, позвольте вас спросить?
— Кого? — задумался на секунду. Что это я, не подумав, ляпнул? Наверняка от растерянности. Теперь нужно как-то выкручиваться. И я судорожно начал вспоминать хоть какие-то фамилии. — Сикорского, Лебедева, так сразу и не вспомню.
— Сикорский, насколько мне известно, успешно работает на Руссобалте, Лебедев подал пакет документов на постройку патентных французских машин и уже успешно их выпускает… Продолжим. Возвращаться будете сюда же, в столицу, в свою часть. Всё равно готовится приказ о возвращении авиаотрядов из летних лагерей к местам основной дислокации.
— Так точно! Понял. Возвращаюсь в расположение части. По возвращении немедленный отчёт…
— Это тот самый молодой офицер, о котором ты так восторженно отзывался, Сергей Васильевич? Дошли до меня кое-какие слухи о твоей затянувшейся проверке. Что-то он не сильно твоим рассказам соответствует. И внешний вид имеет не шибко молодцеватый. — Раздавшийся из-за спины сильный голос заставил вздрогнуть от неожиданности и повернуть голову, одновременно отшагивая в сторону и разворачиваясь к новому действующему лицу. Как это он умудрился в кабинет так тихо зайти, что даже двери не скрипнули? Или это я здорово разговором увлёкся?
Фуражки у меня на голове нет, она у двери на вешалке осталась висеть, поэтому прищёлкнул каблуками и обозначил кавалергардский поклон. Подбородок к груди резко кинул и выпрямился. Ох и не понравился мне своей речью вошедший генерал. Или адмирал, что будет вернее. Форма-то на нём морская, значит — адмирал.
— Тот самый, тот самый, Николай Оттович. Можно сказать, прибыл прямо с аэродрома от своего любимого аэроплана. И сразу к нам в Адмиралтейство по моему срочному вызову. А то, что поизносился господин поручик за этот месяц, так не судите его строго. Ему же всё в поле да в поле приходилось находиться. А вы в столицу какими судьбами?
— Решил выкроить день и в очередной раз попробовать самолично наше непрошибаемое начальство упредить. На мои срочные телефонограммы оно почему-то решило не реагировать!
Ишь, как он закипятился, из ушей только пар не пышет. Это кто же такой, интересно?
— Да, с нашим начальством особо каши не сваришь. Да, позвольте представить вашему превосходительству поручика Грачёва, Сергея Викторовича. Это именно ему я обязан успешным завершением своей, как вы сказали, подзатянувшейся инспекторской поездки. Отличный лётчик и такой же авантюрист, что и вы, Николай Оттович. Точно так же считает, что война с немцами начнётся в скором времени.
— Интересно. И когда же она начнётся, молодой человек? — впились в моё лицо серые глаза адмирала.
— В первых числах августа, — вылетело у меня без задержки. И только брякнув, спохватился. А нужно ли было говорить?
— По-вашему, так скоро? — пристально и пронзительно ещё раз глянул мне в глаза адмирал.
Я обозначил утвердительный кивок головой. И взгляд не отвёл. А что говорить-то? Тут говорить не требуется, уже всё сказано.
— Видите, Сергей Васильевич? Даже простому армейскому поручику ясно, что война неизбежна, а нашим… — закипятился было, но тут же спохватился и резко оборвал начатую фразу Николай Оттович. — Впрочем, это не тот разговор. Что вы ещё нам можете рассказать о предстоящей войне? Да не стесняйтесь, поручик, тут все свои. Единомышленники, так сказать, — хмыкнул адмирал.
— Что рассказать? — задумался на секунду, а потом махнул на всё рукой. Кому-то же я должен всё выплеснуть. А вдруг хоть немного поверят?
И я выложил всё, что помнил о Первой мировой. О победах и поражениях, о трагедиях и успехах, о предательстве, глупости и героизме. В общем, собрал всё в кучу и вывалил на своих невольных слушателей. Получилось немного, к сожалению, и всё как-то слишком уж пессимистично. А что? Хотели же услышать? Ну так и получайте…
После моего короткого, но такого эмоционального рассказа в кабинете наступила тяжёлая пауза.
— Эка вы, поручик, о наших генералах нехорошо отзываетесь, — адмирал покрутил шеей, оттянул пальцем тесный воротничок мундира. — Да не оправдывайтесь, не нужно. Не вы один придерживаетесь подобного мнения. Только других у нас нет. М-да. Значит, верно моё решение о минировании Балтики…
Так это же Эссен! Наверняка! Никто другой Балтику не минировал перед войной. Да и то сделал это на свой страх и риск и в итоге оказался полностью прав.
— Позвольте. Вы адмирал Эссен? — решился уточнить фамилию собеседника.
— Честь имею, — мимолётно откланялся Николай Оттович. — Собственной, так сказать, персоной. Впрочем, вы к флоту отношения не имеете, поэтому вам простительно меня не знать. Сергей Васильевич, а вы что скажете? Действительно ли наши крепости ни на что не способны? Ну что вы мнётесь? Говорите прямо, чай не перед высочайшей комиссией находитесь.
— Не все крепости достроены. Вы об этом не хуже меня знаете. Но не в этом беда. А в том, что не укомплектованы они должным образом. Орудий нет, а если и есть что-то, то калибры не соответствуют. И устаревшие они, эти орудия. Про личный состав я уже и говорить не хочу, не моя это епархия, и судить об этом не мне.
— Ну да, потомки рассудят, — влез я в высокий разговор начальства со своими пятью копейками. Не смог удержаться.
— Как вы говорите? Потомки рассудят? — повернулся ко мне Эссен.
— Только не скоро это случится.
— Почему? — не вопрос, а лязг орудийной стали услышал я в голосе адмирала.
И я рассказал про революцию. Ну, не смог удержаться. Если все мои предыдущие откровения выслушали и не высмеяли, то пусть и эти послушают. И добавил в конце, видя, как скривился Эссен от моего коротенького рассказа и переглянулся с Остроумовым:
— Только вам всё это увидеть и прочувствовать не грозит, ваше превосходительство.
— Это ещё почему? — удивился адмирал. И тут же в его глазах промелькнуло понимание. — Погибну? Когда?
— Есть ещё время. Обидно, что погибнете не в бою, а от элементарной простуды.
Эссен молча и очень внимательно выслушал, потом разочарованно хмыкнул:
— Вам бы, поручик, в цирке выступать, с такими пророчествами. Что, по стопам Распутина решили пойти?
Ну-ну, зацепил я тебя своими откровениями, я же вижу. Просто ты хорохоришься, поверить в такую бесславную смерть боишься.
— Потому и не пророчествую, потому как не вижу в этом никакого смысла.
— Это почему же, поручик, позвольте спросить?
— Потому как никто в них не поверит, пока не припечёт. Да и в какой-нибудь клинике совершенно не хочется оказаться. Признайтесь, ведь мелькнула у вас такая мысль? Определить меня под строгий медицинский надзор?
— А почему про меня молчите, Сергей Викторович? — не дал ответить адмиралу Остроумов. — Какая судьба меня ожидает?
— А не знаю, Сергей Васильевич, не знаю.
Адмирал хмыкнул, покатал желваки на широком скуластом лице, задумался, глядя в окно на шумящий листвою Александровский сад.
Молчал и Остроумов, не сводя с меня глаз. Потом тихо и словно чего-то опасаясь, проговорил:
— Страшные вы вещи говорите, Сергей Викторович. Не дай вам бог где-нибудь ещё всё это рассказать. Донесут, одним медицинским надзором не отделаетесь.
— Понимаю, ваше превосходительство. Потому и молчу. Сейчас только не выдержал, сорвался. Тяжело в себе такое знание носить.
— Знание? Или всё же гадание? — резко развернулся от окна адмирал.
— Скорее, предвидение предстоящих событий. Впрочем, понимайте как хотите. Главное, своё здоровье берегите.
Эссен молча развернулся, подхватил с вешалки фуражку и вышел.
— Эка адмирала разобрало. Даже не попрощался. Впрочем, я и сам немного не в себе. Но я-то хоть немного привык к вашим чудачествам, Сергей Викторович, а ему-то каково? Да ещё и о своей скорой смерти услышать? Вы с предсказаниями не переборщили, поручик?
Ничего не ответил на этот вопрос, дёрнул углом рта, отвернулся к окну, копируя адмирала.
— Озадачили вы меня изрядно своими откровениями. Ну да время покажет, кто был прав, — Остроумов подхватил со своего стола папку, протянул мне. — Ознакомьтесь, Сергей Викторович. Здесь все необходимые бумаги. После чего представлю вас старшему инженеру назначенной комиссии. Он в курсе предстоящей вам задачи. Поэтому все возникающие вопросы будете решать через него.
Зазвенел телефонный аппарат на столе, генерал поднял трубку, вслушался. Кивнул мне на папку и вышел из кабинета. Я не я буду, если это не от адмирала звонок был. Есть у меня почему-то такое чувство.
Раскрыл картонную папку, вчитался в бумаги, одновременно ломая голову над сложившейся ситуацией. Всё вроде как понятно, кроме одного. Что теперь мне с моими пулемётами делать? Куда их? С собой же не возьмёшь и в Гатчинской авиашколе не оставишь. Сразу ноги приделают моему ценному приобретению. И в часть мне их везти резона нет. Там моё железо та же участь ожидает, оприходуют его сразу. Нет, нужно где-нибудь на нейтральной территории оставлять на хранение, спрятать в конце-то концов. Ладно, когда буду возвращаться на съёмную квартиру, тогда и обдумаю более тщательно этот вопрос.
Понятно, с какой целью именно меня включают в состав комиссии. А состав и задача у этой комиссии какая? Нашёл нужные листы, прочитал и чертыхнулся про себя. Конечно же. Снова инспекторы, снова проверка. Не дают людям работать. Ладно крепости проверять, там действительно при строительстве казнокрадство процветает и сроки выполнения работ искусственно затягиваются, но здесь же частный капитал. А-а, куда я лезу? Что там дальше в бумагах? Опытный образец представить в столицу? Вот как они мотивировали передачу мне самолёта? А кто платить за него будет? Следующий лист дал ответ и на этот вопрос. Деньги будут перечислены из Санкт-Петербурга? Расклад более или менее вырисовывается.
Но чтобы такие вещи решить и согласовать, полномочий Остроумова, пусть он и генерал, и начальник инспекторской комиссии, и… Да всё равно не ему подобные вещи решать, тут явно кто-то выше должностью постарался. Вопрос, кто? Перед кем это меня так засветили?
И, главное, за какие такие заслуги? Летаю неплохо? Так есть и лучше меня люди в этом деле. А зачем я голову ломаю? Можно же принимать всё так, как есть, и не искать подводных камней там, где их нет или не видно.
Закрыл папку, завязывать не стал. Зачем, коли она мне в таком виде и была передана. Положил на стол, поднял голову на распахнувшуюся дверь. Как раз и Остроумов вовремя вернулся.
— Ознакомились, Сергей Викторович?
— Так точно.
— Тогда следуйте за мной. Представлю вас старшему офицеру комиссии. Ещё раз вам повторяю. Все вопросы решайте только через него. И по возвращении в столицу сразу же немедленный доклад мне. Понятно, Сергей Викторович?
— Так точно!
Мой новый начальник и командир на ближайшее время оказался целым полковником. Александр Фёдорович Глебов, военный инженер-инспектор. И я ему явно не понравился своим внешним видом. И ничего ведь уже не исправить. Где я вам всем за оставшееся время новый мундир справлю? Если только готовый купить? Нет, не стану, у меня других дел хватает. А вот в Москве обязательно нужно этот вопрос решить. Слишком уж глаз режет мой потрёпанный вид старшим офицерам…
С пулемётами я поступил проще некуда. Воспользовался бескорыстной помощью Василия. Парень он молодой, почти пацан ещё, в голове наверняка сплошь приключения да тайны, а тут я как раз в тему. Загрузили вечером свёртки в садовую тачку, сверху насыпали мусора и вывезли за город в ближайший лесок. Там и прикопали в укромном безлюдном месте. Парень дал твёрдое слово, что никогда и никому о сём месте не расскажет, и я ему верю. Потому что такой восторг в этих глазах, что не поверить просто невозможно. А сверху мы развели небольшой костерок, в котором и сожгли весь мусор. На всякий случай.
Флигель я пока оставил за собой, заплатив за две недели вперёд. Уведомил хозяев об отъезде в Москву на некоторое время и обозначил просьбу оставить жильё за мной. До возвращения. Вот только из вещей ничего не оставил, потому как нет у меня ничего лишнего.
Ночью прекрасно выспался, не было ни волнений, ни переживаний. Утро встретил с отличным настроением, которое дополнил и закрепил хороший завтрак. Распрощался с хозяевами, подхватил свой саквояж и вышел за калитку. Теперь-то псу снова будет полное раздолье. Со мной его даже во двор гулять не выпускали.

Москва встретила жарой и солнцем. В дороге я ни с кем близко не сошёлся, держался обособленно. Да и разговоры в купе не поддерживал, отделывался общими фразами. Поэтому от меня быстро отстали. И в гостинице заселился в одиночный номер, к моему полному удовольствию. Сработала моя задумка. Не нужны мне соседи, и контролировать постоянно себя в разговорах не хочется.
Глава комиссии, полковник Глебов дело затягивать не стал, и мы в этот же день приступили к выполнению поставленной задачи. Пришлось таскаться за всеми следом, делать умное лицо и многозначительный вид, пока Александр Фёдорович надо мной не сжалился и не отпустил в свободное плавание с наказом походить по заводским цехам. Присмотреться, так сказать, к выпускаемой продукции.
Умный человек, правильно сделал. Потому что я с первого же дня активно включился в этот процесс. Мне сразу понравились новые самолёты. Чуть коротковата морда, правда, лишь на мой привередливый взгляд, но глаз сильно не режет. Сверху полукруглый капот, а снизу причудливой бахромой бороды свисают ребристые цилиндры мотора. Двухместная кабина, причём, в отличие от «Фармана», пилот размещался спереди.
Только управление не понравилось. И по моей настоятельной просьбе после нескольких жарких споров с директором при полной и безоговорочной поддержке высокой комиссии в конструкцию начали вносить изменения. Значительную поддержку в этом нелёгком деле мне оказал Нестеров. Да-да, тот самый Нестеров. Как раз в это время он провёл испытания своего изобретения, самолёта без вертикального оперения, и вёл предварительные переговоры с заводом о дальнейшем производстве нового аэроплана. Интересная модель. Но по мне так абсолютно бесперспективная, и тратить силы и средства на её производство в свете предстоящих стране потрясений не нужно. Но лезть со своим мнением никуда не стал, вместо этого постарался сблизиться с капитаном ближе, благо это было совсем несложно. Стоило только завести разговор о новой технике — и всё, дело было сделано. Вот на почве самолётостроения мы с ним крепко и сдружились.
Повозмущались странностями в управлении «Ньюпора». Он даже мне рассказал несколько реальных случаев, когда в авиаротах самостоятельно меняли прокладку тросов на привычное пилотам управление. На этом самолёте педали служили для управления элеронами, а руль направления отклонялся влево-вправо с помощью ручки. Это же все приобретённые ранее навыки и рефлексы менять как-то нужно. Вот и решили мы совместно с Петром Николаевичем добиться изменений в конструкции нового самолёта. Добились? Конечно же! При такой поддержке со стороны Глебова ещё бы не добились.
В Европе разгорался пожар Первой мировой, в заводских цехах то вспыхивало, то настороженно затихало обсуждение доносимых газетами новостей. Собирались тесными компаниями лётчики, делились практическим опытом, травили авиационные байки.
Присутствовали на них и мы с Петром Николаевичем. Вот тут я вживую и услышал о всяческих новшествах, предлагаемых неугомонным исследователем. То возможность приделывать пилу на заднюю балку фюзеляжа для вспарывания оболочки дирижаблей, то болтающийся под самолётом трос с грузом или якорем на конце для выведения из строя вражеской авиационной техники.
Когда услышал последнее предложение, всё-таки не выдержал и чуть было не рассмеялся, с великим трудом удержался. Но, видимо, что-то этакое всё-таки вылезло на моём лице наружу, потому как тут же последовал вопрос:
— Что вы такого смешного в моём предложении увидели, Сергей Викторович? — насупился Нестеров.
— Помилуйте, Пётр Николаевич, к чему такие риски и сложности? Достаточно вместо всех этих… — я даже замялся, как бы поделикатнее обозвать эти несуразные придумки. — Так вот, достаточно будет просто поставить на самолёт пулемёт. Как его уже ставят кое-где за границей.
Моё предложение вызвало много шума и споров. К однозначному выводу не пришли, да это и не нужно. Самое главное, идею в массы подать, а там она постепенно приживётся и воплотится в дело.
— Сергей Викторович, а что вы думаете об ударе вражеского аппарата колёсами своего самолёта? — Это неугомонный Нестеров снова привлёк ко мне всеобщее внимание новым вопросом. Точно! Он же и погибнет в самом начале войны, совершив этот самый таран. Удачный, кстати. И что ему ответить? Народ вокруг безмолвствует, ждёт ответа. Всё-таки авторитет у Петра Николаевича после выполнения в воздухе своей мёртвой петли огромный, всеми признанный.
— Мысль интересная… — сразу же после этих слов пришлось сделать небольшую паузу, потому как вокруг одобрительно зашумел народ. Повысил голос: — Но крайне нежелательная.
— Поясните, поручик, — раздались со всех сторон заинтересованные голоса.
— Как сейчас у нас принято? Лётчик должен заниматься авиаразведкой. И всё! Так? Так. Вы же предлагаете вести активные боевые действия в воздухе. Заниматься уничтожением вражеских аэропланов, воздушных шаров и дирижаблей в небе. Какое же это будет уничтожение, если при таране могут погибнуть обе машины и оба лётчика? Это банальный неравнозначный размен.
— Почему неравнозначный?
— Так понимаю, что с моим первым утверждением о возможной гибели обоих самолётов после тарана никто не спорит? Кроме Петра Николаевича, само собой. Погодите, штабс-капитан, выслушайте сначала. Кто пойдёт на таран? Самый подготовленный и опытный лётчик, решительный, обладающий крепким духом. Как все вы, господа офицеры. Откуда же мы знаем, что во вражеском самолёте сидит точно такой же пилот? А вдруг там только что выпустившийся из авиашколы слушатель? Совершающий свой первый полёт? Неравнозначно? А если повреждения самолётов будут фатальны для обоих пилотов? И оба разобьются? Ведь у вас даже парашютов нет на крайний случай. А ведь при ударе наверняка последует сильный толчок. Есть огромная вероятность просто вылететь из кабины при столкновении. Многие из вас даже не пристёгиваются в кабине ремнями. Вот скажите, Пётр Николаевич, вы во время выполнения своей знаменитой мёртвой петли пристёгивались?
— Конечно.
— Так почему же в обычном полёте этого не делаете?
Ответом послужило красноречивое молчание. Как различаются по своему содержанию направленные на меня сейчас взгляды. От неприязни и откровенного презрения моей трусостью до раздумья наиболее толковой и соображающей части офицеров.
— Хотите испытать последствия тарана на себе? Так сядьте в автомобиль, разгонитесь хорошенечко и врежьтесь в кирпичную стену. Посмотрим, что с вами после такого столкновения будет.
— Но можно же повредить вражеский самолёт колёсами, ударить ими по крылу сверху.
— Можно. А если промахнётесь? Ошибётесь с расчётом? Или что, вражеский пилот так и будет по прямой лететь и под ваш таран подставляться? Нет, он тоже будет маневрировать и стараться уничтожить ваш аппарат. Поэтому лучше установить на самолёт пулемёт и просто расстрелять своего противника.
— Но это же…
— Что это же? Это враг, и вы на войне. Или вы собираетесь перед боем расшаркиваться в поклонах да руку своему противнику жать, а после извиниться за нанесённые раны, так, что ли? Вы офицеры, солдаты своей Отчизны, присягнувшие на верность Царю и Отечеству, значит, обязаны просто и без затей уничтожать врага любыми возможными способами. Чем больше вы уничтожите вражеских солдат, тем меньше они заберут наших жизней, тем быстрее война закончится. Для этого нужно самим остаться живым, а не размениваться на тараны. Учитесь стрелять в полёте, вам это скоро пригодится. И про ремни не забывайте, господа. Обидно будет вылететь из кабины во время какого-нибудь резкого манёвра и после сожалеть об этом во время свободного падения до самой земли, провожая бессильным взглядом уцелевший аэроплан противника. А земля она твёрдая и ошибок не прощает.
Я потёр свой шрам на лбу. Оглядел притихших офицеров, поднялся, попрощался со всеми коротким кивком и ушёл. Пусть задумаются, небожители, да донесут мои размышления до других. Надеюсь, что-то да в их головах останется.
На улице меня догнал Нестеров.
— Погодите, поручик. Завтра я уезжаю, хотел попрощаться. Приглашаю на дружеские посиделки.
— Куда, Пётр Николаевич?
— Да хотя бы в ближайший ресторан. Пойдёмте, посидим.
— Пойдёмте…
А почему бы и нет? Рабочий день закончился, можно и посидеть, попрощаться с капитаном. Интересно, он только со мной посиделки затеял, или ещё кто-нибудь будет?
Заняли указанный столик, сделали заказ. Кроме нас за столом никого. Вышколенный официант молча сервировал стол и испарился, чтобы тут же объявиться с запотевшим графинчиком и горячими закусками. Приняли по первой, закусили, помолчали. Вторая не задержалась, а там и третья подошла. Наконец-то немного отошёл после напряжённого разговора, расслабился. И Нестерову как-то не по себе, я же вижу. Вилкой жюльен ковыряет, почти не закусывает.
— О чём так глубоко задумались, Пётр Николаевич?
— Вернусь домой, в отставку подам. Свою мастерскую открою, буду самолёты и моторы строить.
Так, так, так…
— А что, не приняли ваш самолёт к производству?
— Отказали. И мотор мой пока никому не нужен.
— Вы погодите с отставкой, всё равно у вас её не примут. Да вы и сами своё прошение отзовёте.
— Это ещё почему? Снова меня удивить хотите, Сергей Викторович?
— Война очень скоро начнётся, Пётр Николаевич, — огляделся и, не увидев никого рядом, вполголоса пробормотал сотрапезнику.
— Откуда вы… Впрочем, я с вами уже ничему не удивляюсь. Когда? — сначала откинулся назад, но тут же наклонился ко мне Нестеров.
— Недели через две. Приблизительно.
— Это точно? Верные сведения?
— Верные, Пётр Николаевич, верные.
— Да, вы правы, теперь не до отставки. Кто вы, Сергей Викторович? Не может простой поручик этого знать. Или это некорректный вопрос?
— Некорректный. Большего я вам ответить не могу. К сожалению. А, впрочем, почему бы и нет? Немного могу. Пётр Николаевич, вы мои давешние слова в компании лётчиков хорошо запомнили? О таране и привязных ремнях?
— Это-то к чему?
— Постарайтесь не забывать этого. Лучше вместо тарана установите на самолёты отряда пулемёты. Поверьте, толку от этого больше будет. За границей их точно уже начинают ставить.
— Да как? Винт же мешать будет?
— Можно над крылом установить и стрелять поверх винта, можно в кабину наблюдателя поставить и обстреливать заднюю полусферу, можно… Да сами придумаете, Пётр Николаевич.
— Придумаю, — вижу, как новая идея уже вовсю захватила Нестерова. — Это же не только авиаразведка получается. Это можно эффективно использовать самолёты для ведения воздушных боёв.
— Так точно, — подхватил. — А ещё можно придумать держатели для бомб и сбрасывать их сверху на неприятеля. Бомбовая нагрузка тут получается небольшая, но всё равно урон неприятелю можно нанести существенный.
— Бомбы? С самолёта? — удивился Пётр Николаевич. — Ну-ка, ну-ка.
И я тут же на салфетке быстро нарисовал ему возможную схему крепления и сброса бомб. Вот только самих бомб пока нет. Но можно же для такого дела и артиллерийские снаряды переделать? И снова в дело пошла очередная салфетка. Не забыть потом их все уничтожить. Ещё не хватало такие идеи врагу оставлять. А шпионов в России хватает. Наверняка и вокруг завода кто-то крутится. Может, и за нами сейчас приглядывают? И я огляделся по сторонам. Как мне показалось, незаметно, одновременно при этом выпрямляясь и разливая по рюмкам содержимое изрядно нагревшегося за время нашего разговора графинчика. Сейчас выпьем, закусим, дальше ещё и про пилотаж поговорим, кое-какие приёмы воздушного боя обсудим. Ну и что, что их ещё не придумали? А я-то здесь на что?

Глава 10

Водка за время нашего разговора нагрелась, пошла тяжело, поэтому допивать и перезаказывать не стали, отодвинули полупустой графинчик в сторону. Мы лучше со всем нашим усердием займёмся одуряюще пахнущей соляночкой, дабы перебить поганое послевкусие, а там уже и нетерпеливо мнущийся чуть в стороне официант поджидает, когда же можно будет нести второе. А я еще и десерт заказал, не удержался. Решил сладеньким себя побаловать, парочкой вкуснейших, по уверениям того же самого официанта, эклеров. Да под горячий, крепкий чай. Скажете, что после водки плохо пойдёт? Ещё как хорошо пойдёт, только подавай. Да и не так уж много мы выпили. Скорее даже мало под такой многообещающий разговор, требующий обязательного (я же вижу нетерпение Петра Николаевича и его явное желание позадавать мне дополнительные вопросы) продолжения, да под отличную закуску.
После обеда возвращаться на завод не стали, отправились в мой гостиничный номер. Там сподручнее будет разговоры вести, а то что-то моя шпиономания разыгралась. Не дай бог враг подслушивает. Или это теплая водочка так на расслабившийся организм подействовала?
И проговорили мы с капитаном ещё несколько быстро пролетевших часов, почти до самого ужина. С профессиональных тем как-то незаметно соскользнули на другие, не менее важные и такие же для нас насущные. Поговорили о политике, но немного, для затравки разговора и, наверное, для того, чтобы прощупать, так сказать собеседника, кто чем дышит, после этого и разговор пошёл даже как-то более доверительный, что ли. Пётр Николаевич с горечью поведал о недавней гибели своего младшего брата Михаила во время испытания нового аэроплана. Помолчали. Лезть с выражением сочувствия не стал. И так всё понятно. Но чуть позже ещё раз, как бы невзначай, коснулся темы аварийного покидания самолёта в воздухе с применением парашюта и, конечно же, обязательного использования привязных ремней в полёте. Рассказал и о своём недавнем случае при приземлении, когда из-за глупой бравады не пристегнулся и в результате вот он, шикарнейший шрам на лбу, который теперь будет всю жизнь напоминать мне о моём собственном раздолбайстве.
Показалось мне или нет, но, пожалуй, только теперь, после демонстрации своего изуродованного лба я убедил Нестерова. Когда шрам свой показал и рассказал, каким образом его приобрёл. До этого он как-то слишком легко выслушивал мои доказательства, не проникали они глубоко в его сознание. Мол, посидим-поболтаем, а я всё равно при своём мнении останусь. А тут впервые по-настоящему задумался, искоса поглядывая на мой лоб. А потом и вообще посмурнел. Наверняка брата вспомнил. Был бы он тогда привязан, глядишь и вышел бы живым из той передряги.
Затянувшийся разговор закончился обсуждением возможных приёмов пилотирования во время ведения воздушного боя. И тут оказалось, что Нестеров просто фанатик глубоких виражей. Ну и прекрасно. А я ему несколько новых приёмов подкину, да ещё и с подкреплением оных с аэродинамической точки зрения. Горка со снижением и набором высоты, да ещё и с полупереворотом; подход к вражеским аэропланам из задней нижней полусферы, стрельба по дирижаблям зажигательными пулями, применение бомбового удара по наземным эшелонам противника, использование фотосъёмки при проведении воздушной разведки — поговорили о многом. Сумел я удивить штабс-капитана. Всё, конечно, не обсудили, но побеседовали весьма продуктивно.
Разговор продолжили за ужином, после которого и распрощались. Назавтра штабс-капитан убывает в Киев, в свою часть. Буду надеяться, что в этот раз после нашего разговора он проживёт дольше и больше пользы своими знаниями и умениями принесёт Родине. Что я, зря старался, что ли, в его голову столько нового вкладывал?
Да и мне пора заканчивать эту подзатянувшуюся командировку. Я здесь сижу уже неделю. Конец июля, скоро август. Самолёт мой почти готов, осталось навести последний лоск и заправиться. Все работы по переделке аэроплана проделали быстро, за считанные дни. Почему? Во-первых, это завод с квалифицированными мастерами и необходимым для переделки инструментом и станочным парком. А, во-вторых, я скупердяйничать не стал и подстегнул рабочий энтузиазм мастеров хорошей денежной премией по завершению работ. Успешному, само собой. Обманывать никого не стану — как обещал, так и сделаю, со всеми рассчитаюсь. Потому что нравится мне получившийся в итоге самолёт. Кстати, от одноместного варианта я отказался. Пусть чуть-чуть потеряю в скорости и грузоподъёмности из-за увеличившегося веса, зато выиграю в боевом применении. Ведь у меня появится постоянная огневая точка за спиной. Найти бы мне ещё для этой цели хорошего и толкового стрелка, немного дать ему практической тренировки, и все вражеские аэропланы будут наши. Ну и не только аэропланы.
Мотор на полутораплан поставили самый мощный из имеющихся на заводе, на сто лошадей, заодно увеличив и ёмкость топливного и масляного баков. В результате и морда у самолёта вытянулась чуть-чуть вперёд для соблюдения центровки, и стрелку-наблюдателю в задней кабине можно было сесть нормально, а не по-кавалерийски, как полагалось на стандартной машине. Попытался «изобрести» простейший карбюратор, но тупо не хватило времени. Буду пока нарабатывать навыки управления дроссельной и воздушной заслонками, благо неплохо получается. Другие способы мне как-то не нравятся. Буквально на днях наблюдал аварию самолёта, где лётчик регулировал обороты зажиганием. В результате мотор вообще заглох и не запустился. Так и сел перед собой, куда пришлось. Поломал аппарат и сам поломался. Да. А над карбюратором нужно более тщательно поразмыслить. Чем-то он мне напоминает давным-давно виданные в детстве. Круглой формой, что ли? Хотя-я, может, и не стоит время терять. Посмотрим.
Изменили и конструкцию вертикального оперения. Теперь киль был одним целым с фюзеляжем, отклонялось лишь перо, так называемый руль направления. Конструкция получилась и прочнее, и проще. Немного возросли усилия на педалях, но не столь существенно, как можно было ожидать. Всё-таки скорости ещё не те, а какой-никакой момент компенсируется отклоняемой лобовой частью руля направления. Несколько подлётов, а потом и полноценных полётов подтвердили это на практике. Жаль, Нестеров не успел опробовать получившийся аппарат в воздухе. Глядишь, и конструкторское мышление Петра Николаевича пошло бы по другому пути. Но, уверен, ему после нашего с ним разговора есть о чём поразмыслить.
И с центровкой я угадал. Ну как угадал? Всё-таки практический опыт никуда не денешь, поэтому, изменяя конструкцию аэроплана, проверял его предварительную центровку постоянным вывешиванием на козлах. А потом подтвердил эти результаты на рулёжках и подлётах.
Сделали мне и ещё несколько жизненно необходимых приспособлений под неусыпным вниманием и присутствием, личным, заметьте, присутствием, что само по себе о многом говорит, полковника Глебова! Даже директор пытался рядом покрутиться, да его вежливо попросили возле самолёта не маячить. По-моему, так зря. Пусть бы присутствовал — всё на пользу делу пошло бы. Хотя-я, насколько я успел понять, все мои переделки и придумки тут же фиксировались на бумаге специально приставленным к этому делу инженером. Похоже, отправят эти бумаги в столицу, и будет в результате у нас скоро совсем другой самолёт.
Самое основное и главное для меня в свете предстоящей войны, так это то, что сварили и прикрутили в задней кабине надёжные крепления для моих пулемётов, которые я самостоятельно чуть позже и установлю. Первый над верхним крылом для стрельбы поверх винта вперёд, а второй будет обстреливать заднюю полусферу.
Ну и на сладкое по бортам прикрутили две съёмные прямоугольные металлические фермы для подвески бомб. Даже провели в одном из полётов предварительные испытания выточенными тут же на заводе болванками с небольшой высоты. Выполнили, так сказать, первое показательное бомбометание. Всё прекрасно сработало.
В этом значительную поддержку оказал опять же мой куратор, полковник Глебов. Вряд ли что-то получилось бы без его помощи. Ну, может, пришлось бы ещё сильнее опустошить свои карманы, а там уже и не так много осталось. Хорошо ещё, что драгоценности пока не трогаю, но ассигнации тают прямо на глазах.
Кстати, среди заводских пилотов я почему-то прослыл довольно-таки богатым человеком. Откуда и почему вдруг сложилось такое мнение за такой короткий срок? Вроде бы по ресторанам каждый вечер не кутил, к цыганам не ездил, в отличие от некоторых других, да и от общих застолий предпочитал всяческими путями уклоняться. Какие могут быть застолья, если до начала войны осталась всего неделя? Потому и пропадал всё время в заводских цехах, буквально вылизывая свой самолёт, объясняя подробно приданному инженеру смысл проводимых изменений в конструкции.
Металлические фермы для крепления бомб послужили толчком к изобретению этих самих бомб. Пришлось напрячь свою память, припомнить училищный курс и нарисовать простейшую авиабомбу. И взрыватель к ней придумать. А что, в скором времени всё пригодится. Забегая вперёд, скажу, что вечером перед отлётом полковник мне запечатанный пакет вручил с сургучными печатями и сопроводительным письмом к генералу Остроумову. А на словах пояснил, что все мои придумки обязательно будут запатентованы. Это что же такое получается? Мало того, что для державы постарался, так ещё мне за это и сколько-то денег отвалят? Меркантильный я какой-то стал. Одно утешает, что все добытые деньги я в дело пускаю.
Да, теперь вроде бы как становится понятно, откуда в офицерской среде слухи о моих богатствах пошли. Хотя, говорят, что с патентов особо не разжиреешь. Это если бы они за границей были зарегистрированы…
А так… Или если только про мои обещания поощрить заводских рабочих по окончании работ прослышали? Так я из этого никакого секрета не делал, да и дело это вообще-то обыденное и в этом времени общепринятое.
А деньги да, тают быстрее весеннего снега, надо бы каким-то образом попридержать свои расходы, ведь мне ещё обязательно нужно будет в Петербурге парочку парашютов приобрести. Мне и будущему моему стрелку. А куда денешься? Не спасаться же одному, в случае чего? Тьфу-тьфу, три раза… А как их придержать, эти расходы, если они все на дело уходят? За всё время моего пребывания в Москве только разок с Нестеровым и посидели хорошо в ресторане. Остальное время предпочитаю питаться там, где попроще и подешевле. Хотя вру. Пришлось мундир обновить. Мой прежний поизносился да поистрепался, неудобно в люди в таком выходить. На заводе он ещё как-то не выделяется своим затрапезным видом, а стоит только из цехов на улицу выйти — самому стыдно становится. Так что тают сбережения, тают…

Взлетел я с заводского аэродрома двадцать седьмого июля, а на следующий день благополучно приземлился в столице. Можно было напрячься и долететь за один день, да подумал и не стал надрываться. Силы надо беречь.
Перелёт прошёл спокойно, мотор я не насиловал, высоко не лез, обороты держал средние, пусть обкатается в спокойных условиях. Пришлось два раза приземляться на дозаправку, благо маршрут между Москвой и столицей уже давно обкатан, самолёты летают часто и аэродромы для посадок и дозаправок известны. Нужно лишь заранее телеграфировать в эти места, чтобы готовились и ждали, а иначе придётся покупать бензин и масло за свой счёт. Вторую посадку произвёл лишь для собственного успокоения, потому как топлива и масла вполне хватало до Петербурга. И остаток светлого времени суток позволял завершить перелёт за один день, но, опять же, лучше иметь запас по времени и топливу, чем подлетать к назначенному месту на последних каплях горючего и в сумерках. А вдруг что внезапное случится, по тому самому закону подлости, а у меня никакого резерва в запасе нет. Поэтому лучше спокойно переночую в нормальных условиях, дозаправлюсь до полного, а завтра с утречка продолжу перелёт.
И погода по всему маршруту не подкачала. Не сказать, чтобы была совсем уж благоприятной, но и встречного ветра с дождями и грозами не было. А облачность… Так, а куда от неё денешься? Компас и карта у меня есть, маршрут обозначен, ориентиры отмечены, лети да по сторонам поглядывай, местными красотами сверху любуйся.
Так что перед полуднем следующего дня я заходил на посадку на Комендантском аэродроме, в расположении своей части. Поле пустое, у самого края недостроенные ангары для мастерских и авиатехники неприветливо щерятся пустыми проёмами окон и ворот. И возле солдатских казарм тишина, некоторое запустение ощущается даже сверху. Получается, никого здесь пока нет, и наша рота ещё не вернулась из Пскова. Ну и ладно, мне бы сейчас сесть удачно, чтобы пасущиеся на нашем лётном поле коровы не испугались и не кинулись в разные стороны. Ведь обязательно какая-нибудь скотина побежит в сторону садящегося аэроплана, и тогда беды не миновать.
Прошёлся над полем разок, осмотрелся, разогнал бурёнок, определился с ветром, развернулся и сразу же пошёл на посадку. Приземлился благополучно, подрулил поближе к кучке высоких тополей возле недостроя, развернулся хвостом к ним и заглушил хорошо потрудившийся мотор. Здесь и заветрие, и дорога рядом. И самолёт можно будет под крышу затолкать, если что.
Перелёт меня порадовал, машина не подвела, управлялась легко, центровка в норме, а возникающие на ручке управления при смене оборотов двигателя крутящие моменты почти не ощущались. Это не «Фарман», где приходилось постоянно компенсировать подобное элеронами.
Эх, закрылки бы мне ещё, было бы вообще хорошо. На заводе я об этом подумал, даже подсказал идею директору, к огромному неудовольствию сразу же прознавшего про это полковника Глебова. Получил от него в очередной раз солидный такой выговор, и все разговоры о практическом внедрении моего предложения тут же заглохли. Потом мне, правда, разъяснили, что сначала нужно запатентовать изобретение, если оно, конечно, кем другим ранее не запатентовано. А вот после того как можно и продвигать свою очередную задумку в производство. Впрочем, утешил меня Александр Фёдорович, если дело выгорит, то усовершенствовать свой самолёт можно будет и в столице. Там ведь тоже заводы имеются. Ох, похоже, не только в Москве начнут делать новые самолёты. И это правильно.
Посидел в знойной тишине, спрыгнул на землю. И никого вокруг. Разумеется, кроме тех же успевших успокоиться и вернуться к пережёвыванию травы коров да любопытных детишек, тут же появившихся за деревьями, словно по мановению волшебной палочки. Близко, правда, не подбираются, издалека глазеют, но и то хорошо. Да где все-то? Где служба тыла, хозяйственная часть, где охрана аэродрома? Куда все подевались? Мне что, так и сидеть возле самолёта всё время? Его же без присмотра не оставишь — любопытные пацаны, да и не только пацаны аэроплан мигом на детальки разберут, а не разберут, так разломают. А у меня пакет! И доложиться нужно! А, самое главное, хотелось бы знать, что дальше делать.
Скинул шлем и куртку, забросил в кабину. Расстегнул воротничок, повёл плечами. Жарко. Осмотрелся. Ближайший тенёк далеко, а уходить от самолёта никак нельзя. Чертыхнулся, полез в кабину, вытянул куртку, свернул и положил на колесо. Присел на мягкое, вытянул ноги, откинулся спиной на стойку, расслабился.
Ф-фух, наконец-то! На дороге появился легковой автомобиль с военными в открытом кузове, пылит в мою сторону. Уже легче. На фоне поднимающихся клубов пыли позади машины над кабиной весело поблёскивают искорки. Это кончики штыков солнце мне в глаза отражают.
Автомобиль шустро миновал лесопосадку, свернул после неё на заросшую, еле заметную дорожку и пошуршал травой в мою сторону. Шорох такой стоит, что даже рокот мотора перебивает, а кузнечики из-под колёс в разные стороны двумя волнами рассыпаются. Крейсер сухопутный, одно слово.
Авто остановилось перед носом самолёта, окуталось налетевшей пылью, мотор заглох. И мне досталось немного пыльного облака. Не могли, что ли, чуть раньше остановиться? Обязательно нужно было всю эту пыль ко мне тащить? Думаю, если бы попробовали хоть разок самолёт от отработанной касторки отмыть, таких плюх больше не делали бы. А если к касторке ещё и пыль прилипнет, то чёрта с два потом самолёт отмоешь…
Левая дверка распахнулась, и в траву опустился щегольской, начищенный до зеркального блеска, сапог. И почему-то со шпорой. Ого! Целый поручик с аксельбантами. Водитель остался сидеть на правом сиденье, на заднем же — два солдатика с винтовками. Персонально меня так встречают или? Если персонально, то сколько же они здесь дожидались? А то, что здесь правый руль, так я такому уже не удивляюсь, насмотрелся за это время всякой автотехники и с левым рулём, и с правым.
— Поручик Грачёв?
— Так точно. С кем имею честь?
— Его превосходительства генерал-майора Остроумова личный адъютант поручик Свирский Павел Семёнович. Честь имею! — представился этот щёголь. И даже каким-то непостижимым образом прищёлкнул каблуками сапог. Даже шпоры звякнули. И это в траве! Пижон штабной. Как-то мне неуютно стало, сразу вспомнилось прошлое посещение Адмиралтейства и укоризненные, если не сказать большего, взгляды на мой потрёпанный вид. А ведь раньше я его не видел… И кабинет у генерала был простой, со входом из общего коридора…
— Прошу прощения, поручик, но я вас в первый раз вижу.
А рука как-то самопроизвольно на кобуру с наганом легла. Так оно мне спокойнее будет. Хорошо, что солдатики так и продолжают в машине сидеть и винтовки свои штыками в небо держат.
— Вот, ознакомьтесь, — офицер выдернул из такой же щегольской, как и он сам, офицерской сумки бумагу, протянул мне. — Его превосходительство предупредил о вашей чрезвычайной подозрительности.
— Что это? — не торопился протягивать руку. Вот так протянешь сначала руки неизвестно за чем, а потом следом и ноги.
— Это? Это бумага, заверенная лично Сергеем Васильевичем и подтверждающая мои полномочия. И то, что я и есть адъютант его превосходительства.
Наконец-то я соизволил взять мне протянутую бумагу, вчитался в текст.
И дальше играть в шпионов не стал. Всё равно ничего я про действующие печати не знаю, да и с личной подписью генерала как-то до сих пор не удосужился ознакомиться. На первый, да и на второй взгляд всё выглядит достоверно. Если бы не накрутивший меня перед вылетом из Москвы Глебов, я бы этому адъютанту и так на слово поверил бы. Осталось уточнить кое-что. Так, на всякий случай. Нужно задать вопрос, почему я его раньше не видел?
— Его превосходительство принимал вас не в своём кабинете. Или вы и впрямь думаете, что главный инспектор Морской строительной части будет в подобном простом кабинете ютиться?
Ну наконец-то я полную должность генерала узнал. А бумагу вернул, посмотрел, как она исчезла в недрах сумки. И рука наконец-то расслабилась, оставила в покое несчастную кобуру.
Куртка снова полетела в кабину, а я отряхнул китель от пыли.
Ничего, в Москве я себе форму обновил, теперь мне за свой внешний вид не стыдно. Но это только пока вот с такими франтами не встретишься.
Адъютант быстро распорядился взять самолёт под охрану, а меня пригласил загружаться в автомобиль. И я не заставил себя уговаривать, подхватил свой неизменный саквояж из кабины, перед этим перекрыв полностью подачу топлива в мотор. На всякий случай, вдруг угнать кто-нибудь попытается. Шучу, конечно, никто на такое не решится, но мне так спокойнее. Это я для себя такую секретку придумал на заводе, дополнительный скрытый кран на топливопровод поставил. Ну и что, что есть штатный? А у меня ещё один имеется, на зависть друзьям и погибель врагу. Про который никто не знает, и сразу найти его в кабине никак невозможно. Приложить кое-какие усилия для поиска потребуется. Я же говорю — секретка. Да и никто не догадается об этом, не принято здесь пока противоугонки ставить. Для чего поставил? А чтобы никто посторонний в моё отсутствие на моём самолёте не летал. Он ведь почти моими руками собран. Точнее, под моим чутким руководством, но и руки свои я к нему всё-таки приложил. А уж сколько усовершенствований придумал, не расскажешь.
Солдатики вылезли из машины наружу, а я занял их место — расположился на широком заднем сиденье с комфортом. Правда, тут всё в налёте серой пыли, ну да делать нечего. Постарался усесться точно на отпечаток чужой, гм, пятой точки. Тут хоть немного чище будет.
Поехали в центр. Догадываюсь, куда. К генералу, точно. Автомобиль идёт мягко, шины на колёсах дутые, это не то, что на наших грузовичках, где монолитные резиновые обода стоят.
Встреча оказалась очень короткой. Мой быстрый доклад, передача пакета с сопроводительным письмом, и всё. И меня мягко, но твёрдо выставили вон. Правда, перед этим Сергей Васильевич извинился и полунамёком попросил обязательно дождаться его в Александровском саду:
— Сергей Викторович, голубчик, право, было бы очень неплохо вам сейчас погулять где-нибудь неподалёку. Может, здесь рядом, напротив Адмиралтейства? В Александровском саду? — И в глаза мне так внимательно смотрит. Кивнул в ответ, что ж тут непонятного.
И зачем тогда вообще было нужно меня сюда везти. Лучше бы передал пакеты адъютанту и всё. А он бы мне эту просьбу и передал. Впрочем, делать какие-либо выводы рано, тем более на основе минимума сведений. Если генерал меня об этом просит, значит, есть в этом смысл. Просто я его пока не вижу и не знаю. Ну что же, погуляем, подышим свежим столичным воздухом. А кабинет и правда другой, где и небольшая приёмная есть, и ещё один секретарь в ней сидит. Большой человек, судя по всему, мой генерал.
Ждать пришлось долго, более часа. И вид при встрече оба сделали такой, словно случайно встретились. Детектив, право слово.
— Сергей Викторович, есть несколько срочных вопросов к вам. Хотелось бы получить на них прямые ответы. Первый и главный. Полковник Глебов уверял меня в телефонограммах, что ваш новый самолёт со всеми внесёнными в его конструкцию изменениями получился слишком уж хорошим. Это что, соответствует действительности?
И что? Можно же было об этом и в стенах кабинета спросить. Уверен, что сейчас ещё не додумались до прослушки разговоров в помещениях, не дошла до такого современная техника. Или тут что-то другое? Но коли генерал просил ответить прямо, отвечу:
— Я думаю, что он стал многофункциональнее. Так будет точнее.
— Поясните.
— За счёт увеличенного топливного и масляного бака увеличились дальность и продолжительность полёта. Переделали управление на привычное абсолютному большинству лётчиков, и теперь переучивание на новый самолёт и его эксплуатация будет проходить быстрее и проще. Немного изменили общую конструкцию, поставили более мощный мотор. Сделали стационарные крепления для пулемётов, одно с возможностью стрелять вперёд, второе для обстрела задней полусферы. Совместно с заводскими инженерами установили держатели для бомб, разработали и сами бомбы с контактными взрывателями и механизмами постановки на боевой взвод во время сброса. Да, появилась возможность ведения фотосъёмки. Если сам фотоаппарат найдётся.
— И всё это за неделю? — не поверил Остроумов.
— Чуть более недели. Не забывайте, Сергей Васильевич, что это всё-таки завод с профессиональными и опытными мастерами, современным станочным парком…
— Да, и как мне успел доложить полковник Глебов, с личной материальной заинтересованностью рабочих качественными и быстрыми результатами выполненных работ. Верно?
Только руками развёл на это утверждение. Не отрицать же, если всё так и было на самом деле. Ну, ударило это по моему карману, но дело того стоит. Уверен, что стоит. Вон как все вокруг забегали, заинтересовались. Причину бы ещё узнать, почему мы в саду обо всём этом разговариваем.
— Да, в привезённом вами пакете были перечислены все ваши задумки. Александр Фёдорович настоятельно рекомендует срочно обратиться с ними в патентное бюро. Именно об этом он мне и телеграфировал. И после последней телефонограммы вокруг вашего, поручик, прибытия в столицу в Адмиралтействе началась какая-то нездоровая возня. Не нравится мне такое. Особенно накануне предстоящих, как вы утверждаете, потрясений.
На этот раз разводить руками в стороны не стал, но брови вверх поднял, выражая своё якобы удивление. Потому как знаю, что в наших штабах прямо или косвенно много кто сливал различную информацию не только нашим союзникам, но и врагам. Да, совсем забыл, тут обязательно кое-что уточнить нужно:
— Ваше превосходительство, Сергей Васильевич, все мои задумки и изменения в конструкции самолёта были бы невозможны без опытных инженеров завода, без мастеров и рабочих, без помощи полковника Глебова. Всё, что получилось в итоге, явилось результатом совместного труда.
— Да? — отмахнулся Остроумов. — Это я, поручик, и без вашего уточнения понимаю. Но что вспомнили об этом, честь вам и хвала. Теперь по делу. Патентами займусь лично. Извините, но вам придётся взять меня в соавторы. Иначе, боюсь, дело могут положить под сукно или вообще потерять. А времени ждать и разбираться нет, сами понимаете.
Да всё я понимаю. Сам бы ни за что не пробился. Пусть будет соавторство. Мне же легче, ничего делать не нужно. И ещё на одну только что прозвучавшую оговорку обратил внимание. На то, что времени нет. Получается, генерал мне поверил? Насчёт скорого начала войны?
— Что киваете? Согласны? Это хорошо. Хорошо, что у вас голова на месте. И неплохая голова, как вижу. Теперь что касается самолёта и лично вас. Сегодня же перелетите в Псков…
Какой Псков? У меня же пулемёты в Гатчине? И разве рота не собирается возвращаться в столицу? Так и спросил, перебивая генерала. И только после заданных вопросов вспомнил о субординации.
— Дослушайте, поручик. Так вот, перелетите в Псков. Насколько я понимаю, светлого времени вам для этого должно хватить. В крайнем случае сядете где-нибудь, переночуете и утром отправитесь дальше. Да погодите вы перебивать! Дослушайте до конца! А то я скоро начну сожалеть, что принял такое активное участие в вашей дальнейшей судьбе. Знаю, что при такой посадке присутствует определённый риск, но я уверен в вас, Сергей Викторович, в вас и вашем опыте. В Пскове вас уже ждут. Я телеграфировал вашему командиру. Там приводите себя в порядок и подбиваете все дела. Авиарота возвращаться в столицу Высочайшим Указом не будет, она так и останется там, в этом прекрасном древнем городе. Вы же отныне переходите в моё личное подчинение. Все соответствующие приказы и подтверждающие бумаги получите от поручика Свирского при отлёте.
— А зачем мне тогда в Псков возвращаться? Может, лучше пока в Гатчину перелететь?
— Пусть несколько уляжется то нездоровое шевеление вокруг вашей персоны, Сергей Викторович. Что-то слишком уж новый самолёт кое-кого в Адмиралтействе заинтересовал. Разберёмся сначала с этим интересом, потом и вернётесь. Вам всё понятно?
— В чём будет заключаться моя служба? Всё-таки мне лучше бы на фронт. Тем более и самолёт я именно к этому и готовил.
— Когда вернётесь в столицу, тогда и узнаете, в чём именно будет заключаться ваша служба. Но это будет ещё не скоро. И не беспокойтесь. Будет вам и фронт, если вы так в неких скорых событиях уверены, всё вам будет. Налетаетесь вволю. А в столице под моим присмотром вам же будет лучше, Сергей Викторович. Здесь возможностей для вас больше. Вдруг ещё что интересное придумаете? А мы в дело воплотим. Согласны, поручик?
Теперь уже я надолго задумался. И в столице хорошо, возможностей больше, тем более с таким прикрытием, но и в Пскове не хуже. Зато там я в стороне от всех, сидел себе тихо и не высовывался, а что здесь будет? У всех на виду торчать как-то не очень меня вдохновляет. Наверняка сразу же наживу себе кучу злопыхателей, да наверняка уже нажил. Слухи-то мигом расходятся, тем более такие. А остаться в провинции мне, я так понимаю, уже не светит. Значит, остаётся только соглашаться с этим предложением. От которого невозможно отказаться. Да-а, жизнь сама не даёт мне сидеть тихо, так и подталкивает вперёд. Значит, не буду этому противиться. Кто я такой, чтобы против судьбы идти?
— Согласен, ваше превосходительство.
— Вот и хорошо. Тогда слушайте дальше. Теперь, после вашего согласия, можно и дальше говорить. Из Пскова по возможности сразу же перелетайте в Ревель. Поступите во временное распоряжение адмирала Эссена. Очень уж вы ему по душе пришлись. А где-то через месяц и я туда же приеду с очередной инспекцией. Там и договорим. Возможно, вместе и вернёмся в столицу. Сейчас ещё немного здесь погуляйте, но далеко от входа не уходите. На том же автомобиле Павел Семёнович вас отвезёт к самолёту. Документы получите у него же. Вопросы есть?
— Есть, Сергей Васильевич, есть, как же без них. У меня в Гатчине пулемёты остались. Мне бы их забрать обязательно. И ещё я здесь, в столице, собирался с Котельниковым встретиться. Договориться с ним о приобретении двух его парашютов.
— Вот почему вы так в Гатчину рвётесь… — укоризненно глянул на меня Остроумов. — Ладно, садитесь и ночуйте там. Только в столице не оставайтесь. Улетайте сразу. Не вынуждайте меня сожалеть о принятом решении вас лично проинструктировать. И-и, Котельников? Парашюты? Зачем?
— Так нужно. Мне обязательно они нужны. Я потом вам объясню, позже.
— Снова ваши хитрые придумки? Хорошо, потом так потом. Я возьму на себя договорённость с этим актёром. Будут вам два ваших парашюта в Ревеле. Что-то ещё?
— Стрелок из пулемётов мне в экипаж нужен… Остроумов удивлённо приподнял брови на эту мою фразу. А я объяснил:
— Который умеет не только прекрасно стрелять, но заодно и бомбы сбросить сумеет, и на кнопку спуска затвора фотоаппарата вовремя нажать. С решительным характером, желательно с подходящим образованием и соответствующей военной подготовкой.
— Подумаю. Всё?
— Бензин? Масло?
— Это будет. Сейчас же в Гатчину позвоню. Так понимаю, больше вопросов нет! — утвердительно проговорил генерал и закончил: — Тогда прощайте, Сергей Викторович. Надеюсь, ненадолго.
Я проводил взглядом удаляющуюся энергичную фигуру генерала, пошёл по дорожке в обратную сторону. Если так срочно меня убирают из столицы, значит, что-то совсем поганое здесь затевается в мою сторону. Самолёт, само собой, интересный получился, но это как ни крути всё-таки простой кусок деревяшки, стали и тряпок. А вот моя голова, точнее идеи, что она выдаёт, получается, кого-то очень влиятельного заинтересовали. И по всему выходит, влиятельный этот играет явно не за нашу команду. Не хотел же выпячиваться, так нет, не удержался, вылез со своими изобретениями. И тут же сам себя резко оборвал: «А как иначе? Хоть чем-то, надеюсь, окажусь полезен своему Отечеству. Если, само собой, оно сумеет сохранить и использовать эти мои якобы придумки. Если хоть что-то из этого пригодится, значит, уже не зря я здесь оказался».
Шорох песка за спиной, сопровождаемый знакомым побрякиваньем шпор, заставил обернуться. Свирский! Адъютант сбавил шаг, приблизился, по въевшейся привычке сымитировал короткий наклон головы, дождался моего ответного кивка и коротко произнёс:
— Пойдёмте, господин поручик, авто ждёт.
Развернулся и так же быстро и целеустремлённо зашагал назад. Пришлось и мне поторапливаться. Иду за ним быстрым шагом, словно собачонка на привязи, раздражение волнами накатывает. Ладно, может, так нужно.
Вошли через парадный вход в Адмиралтейство, миновали дежурного. Павел Семёнович небрежно отмахнулся от насторожившегося дежурного:
— Это со мной.
И пошёл дальше, не задерживаясь ни на секунду. Ну и я за ним, а куда деваться?
Коридор, переход, ещё одна закрытая дверь, только уже не такая помпезная. Свирский покрутил в замке откуда-то появившимся ключом, приоткрыл створку, выглянул наружу, обернулся ко мне:
— Сергей Викторович, машина вас ожидает. Садитесь и уезжайте. Водитель тот же, так что знает, куда ехать. И постарайтесь добраться благополучно. Возьмите сумку. Там всё.
Кивнул, подхватил левой рукой протянутую мне щегольскую сумку (и не жалко ему её), протиснулся в освобождённый адъютантом дверной проём, в несколько быстрых шагов миновал короткое расстояние до автомобиля, через предусмотрительно распахнутую дверцу нырнул на заднее сиденье. Тент поднят, это хорошо. И сиденья успели почистить.
Только сейчас понял, что всё это время рука снова неосознанно лежала на кобуре нагана. Шпионские игры! Страсти какие! Классика! Ухожу от преследования через чёрный ход! Знать бы ещё точно, есть ли оно на самом деле, это преследование? Для чего? Да чтобы своего врага знать в лицо! Мало ли когда доведётся встретиться на узкой дорожке. Может, от этого знания будет зависеть, кто успеет первым выстрелить…

На аэродромном поле всё оставалось по-прежнему. Скучающие солдатики службу несли согласно Уставу, не отвлекаясь на раздражающие факторы в виде свободно блуждающих по полю коров и продолжающих маячить за деревьями мальчишек. На наш приезд отреагировали как положено, то есть встретили в штыки. Ну да, караул же адъютант лично выставлял, он же и снимать его должен. А как тогда мне к самолёту подойти?
Выручил водитель. Выскочил из-за баранки, отдал бойцам в руки какую-то бумагу. Те ознакомились с её содержимым, молча снялись и полезли на заднее сиденье, выдавив меня прочь из авто через другую дверь. Как-то в последнее время события рулят мной и моими поступками. А я словно марионетка, только и успеваю шевелить ручонками и ножонками по сигналу дёргающихся ниточек. Не нравится мне такое, нужно как-то менять сложившийся порядок вещей.
И я остался в гордом одиночестве на поле. А заправляться? Где обещанный мне генералом бензин? Где масло?
Успевший выбраться на основную дорогу автомобиль затормозил, словно услышал возмущённый вопль моей души, развернулся, попылил назад. Водитель снова выскочил из-за своей баранки, открыл крышку багажника, выставил на траву несколько жестяных банок; всё это проделал молча, ни слова не говоря. Так же молча хлопнул крышкой, вернулся за руль и уехал, теперь уже окончательно, оставив меня в некотором недоумении. А помогать с заправкой? Уж это-то он мог сделать. Или солдатиков отрядить на это дело. А теперь придётся самому мучиться. Нет, дело это не сложное, да вот только наливать бензин в бак без шланга и воронки занятие муторное. Бак-то внутри находится, соответственно там же внутри и заливная горловина располагается. Как-то я этот момент пропустил. Надо было её наружу вывести, прямо там, на заводе. Ну кто же думал, что я в такую передрягу попаду? А у меня ни перчаток, ни ветоши, ни каких-либо ненужных личных тряпок нет. Не травой же неизбежные потёки вытирать?
Впрочем, зря я бурчал и ругался. Дело оказалось несложное, но тягомотное. Пусть и трудновато пришлось, но подходы к заливной горловине оказались вполне доступны. Пришлось несколько раз лазить туда-сюда. Залезать в кабину, аккуратно сливать бензин в бак, спускаться на землю, забирать следующую жестянку и снова карабкаться на самолёт.
Немного пролил бензина на пол, не без этого, но он быстро испарится. Главное, сейчас с открытым огнём не баловаться. А вообще надо переделать заливную горловину. Не дело так заправляться.
Заправлялся, торопился — разговор с генералом не выходил из головы. Поэтому постоянно осматривался по сторонам, прислушивался. Все жестянки опустошать не стал, мне до Гатчины трёх хватит за глаза, да в баке же ещё что-то оставалось после посадки. Поэтому оставшиеся полные банки просто составил на пол в задней кабине.
Долил и масла.
Спрыгнул в траву и огляделся. А кто бы теперь мне винт крутнул? Как-то я не сообразил сразу, растерялся от слишком быстрых перемен в моей жизни. Нужно было всё-таки машину не отпускать до вылета. Сейчас бы солдатики и пригодились. Наука мне на будущее. И ведь всегда садился так, чтобы рядом обязательно были какие-нибудь, люди, кто бы мне в этом деле смог оказать посильную помощь. А здесь, на столичном родном аэродроме непозволительно расслабился. Кто знал? И что теперь делать?
Подозвал пацанёнка пастушка, да только маловат он оказался, до винта не доставал. Головой по сторонам кручу, а время уходит. Со злости и от бессилия пнул пустую жестянку, проследил взглядом, как она отлетела в сторону, громыхая и кувыркаясь.
Тем временем мой пастушонок куда-то умчался с хорошей скоростью, высоко задирая пятки и почти доставая ими до своей попки. Я уже и забыл о нём, убежал и убежал, начал придумывать, как бы половчее верёвку к какой-нибудь корове привязать да испугать её. Выстрелом, например. Корова рванётся, побежит, верёвку дёрнет, винт и прокрутится. А что, хорошая же идея? За уши притянутая, не без этого, но других способов я не вижу.
На моё счастье, а скорее на счастье намеченной жертвы — коровы, пастушонок вскоре вернулся и привёл за собой взрослого мужичка. С ним я быстро и договорился за малую денежку. Это не в чистом поле в какой-нибудь глухомани садиться, где самолёты только изредка в небе видели, да и то не все. Здесь аэродром рядом, жители вокруг бывалые, опытные. Вот и этот гость в два счёта сообразил, что от него требуется. Деловито сунул в картуз полученную от меня ассигнацию, поплевал деловито на ладони и взялся руками за лопасть. Кивнул ему, включил зажигание, открыл дроссель. Мотор схватился сразу, затарахтел, набирая обороты. Прикрыл воздушную заслонку, махнул рукой мужичку. Да он и так уже отбежал в сторону, с любопытством поглядывает на самолет, придерживая одной рукой своего пацана, а второй драгоценный картуз на голове с не менее драгоценным его содержимым.
Поехали! Разбежался и взлетел. Высоко забираться не стал, пошёл метрах на восьмидесяти. Мудрствовать с картой и компасом не стал, так по железке и долетел куда нужно. И снова аэродромное поле Гатчинской авиашколы встретило безжизненной пустотой, неизменными часовыми у закрытых от ветра, дождя и посторонних глаз ангаров. Как-то у меня в привычку входит садиться на местный аэродром под ночь.
На прежнее место рулить не стал, слишком далеко от него до гостиницы добираться. Вдруг в этот раз автомобиля не будет? Порулил куда поближе, почти к самому шлагбауму. Там и заглушил двигатель. Времени мало, сумерки на подходе. Белые ночи закончились, а как было бы с ними неплохо. А теперь придётся почти в полной темноте искать свои прикопанные сокровища. А почему в темноте? Кто меня в спину толкает? Не лучше ли дождаться рассвета и спокойно найти свою захоронку? Так и сделаю.
А вот и начальник караула нарисовался. Хорошо, что здесь меня ждали. Сдал самолёт под охрану, не забыл привести в действие свою секретку и покинул аэродром. Своим ходом. Так что угадал я на этот раз, куда рулить и где самолёт оставлять. А если кому-то из местного начальства выбранное мною место не по нраву, так все претензии к так и не объявившимся встречающим. Вовремя суетиться нужно. Начальника караула я за встречающих не считаю. Где аэродромная служба? Нет? Тогда и ко мне не может быть никаких претензий.
На квартире моему возвращению больше всего обрадовалась собака. А потом и Василий объявился, протирающий заспанные глаза. Что это так рано хозяева спать легли? Ну да не моё это дело. С собакой у меня более или менее контакт налажен, сохраняем вооружённый нейтралитет. Она с помощью грозного рыка и сверкающего частокола внушительных зубов, а я… А я с помощью офицерской наглости и прихваченной у калитки дубинкой. Она там у меня за столбом припрятана. На такой вот случай. И никто её, что удивительно, не нашёл и не убрал. Тут стоит заметить, к моей чести и к чести собаки, что ни она ни разу не пускала в ход свой внушительный частокол, ни я ни разу не давал повода ей его применить. А палка тогда для чего? А пусть будет, так оно мне спокойнее. Так что Василий мог бы продолжать и дальше смотреть свои сладкие сны, я бы и сам справился.
Утром проснулся рано-рано. Сразу подскочил на ноги. Славно выспался, хоть и прикорнул всего часиков на пять. Подхватил в сарае лопату, тачку и потрусил в сторону того самого леска, где моя захоронка находится. А собака за всё это время так и не объявилась. Спит, что ли? Сторож, называется. Или его вчера Василий закрыл? Да какая мне разница. Никто не гавкает, дорогу не заступает, слюнями не пачкает — хорошо. Поэтому никого не разбудил. Часа через два вернулся. Распрощался с проснувшимися хозяевами, отказался от завтрака, но не от предложенных в дорогу бутербродов и попросил Василия найти извозчика. Загрузился в пролётку со всем своим имуществом, ещё раз напоследок помахал рукой и поехал в сторону аэродрома. Пора в Псков возвращаться. Что-то не понравилась мне столица.

Глава 11

Маршрут до Пскова простейший, если, конечно, погода подходящая. Лети себе да лети вдоль железной дороги и красотами бескрайних просторов по сторонам любуйся.
Отлетел от Гатчины на полсотни вёрст, набрал потихоньку высоту, заложил пологий вираж в левую сторону. Осмотрелся по сторонам. Лепота! Солнце на запад повернулось, небо над головой синее-синее. Видимость не скажу что миллион на миллион, но километров десять по-старому точно есть, а дальше всё в дымке теряется. Редкие белоснежные шапочки кучевых облаков появились метрах на девятистах, то, что мне как раз и нужно. Вот одно такое я как раз сейчас и облётываю. Просто так крутиться неинтересно, а вокруг облака самое милое дело повиражить. Надо ещё разок обязательно потренироваться, воспользоваться подвернувшейся возможностью. Трещит мотор, словно газонокосилка, прозрачный круг вращающегося пропеллера впереди ничуть не мешает обзору, да я этот круг уже и не замечаю, быстро привык к нему. Первое время тяжело было, после «Фармана»-то, с его задним расположением двигателя, но приспособился, а потом как-то раз и всё! Словно так и было всегда.
Пока добирался из Москвы в Петербург, попытался вспомнить и восстановить утраченные в маневрировании навыки. А то всё по прямой да по прямой летаю, пилю по маршруту строго по линии, и никаких подвижек. А тут такая возможность есть вдоволь покружиться, потому как перелёт-то я выполняю в одиночку, без пассажира с лампасами, да ещё и на новой технике. Вот и повертелся. Парочку-другую раз исполнил нечто этакое, очень уж отдалённо похожее на так красочно расписываемые Петру Николаевичу фигуры. Языком болтать — это не вживую ручкой и педалями в небе работать. Да, тяжко даётся эта наука. Ну не истребитель я ни разу. И самолёт у меня деревянно-тряпичный с редкими вкраплениями металла в виде самого мотора и стальной несущей фермы с тросами управления. Не выдержит он таких нагрузок, не сообразил я сразу.
У нас в училище, в моём родном ещё времени, давали урезанный пилотажный комплекс, даже не комплекс, а основные его фигуры. Для ознакомления, так сказать, на втором курсе. Руку до автоматизма не набьёшь, но представление и кое-какие необходимые навыки получишь.
Вот теперь и пытаюсь восстановить эти подзабытые навыки. Хорошо, что теорию знаю — помогает. И рефлексы наработанные никуда из головы не делись. Ноги-руки сами работают, нужные движения автоматически выполняют. Отныне по возможности в каждом полёте стараюсь отрабатывать какие-нибудь простейшие фигуры пилотажа, те, о которых так красочно рассказывал штабс-капитану и которые действительно могут пригодиться мне в этом времени. Только не думайте, что это действительно настоящий пилотаж. Ничего подобного. Я в тот раз, ну когда из Москвы в Петербург перелетал, после первого же привычного мне в том, моём, времени, пикирования еле живой остался. Только тогда и понял, почему Нестеров обороты прибирал при входе в свою знаменитую петлю. Нет, я, конечно, тоже прибрал, как и положено перед снижением, но вот дальнейший результат меня несколько озадачил. Даже не несколько, а здорово озадачил.
Сначала выполнил очень пологое пикирование, даже не пикирование, а снижение, так будет вернее. Прошло нормально. Вдохновился и решил повторить попытку. Вскарабкался на прежнюю высоту и повторил упражнение, но уже по более крутой траектории. Вот тогда-то и понял, что хватит витать в облаках и пора полностью, окончательно и бесповоротно врастать в существующую реальность и технику.
В чём смысл?
После того, как сумел выкрутиться и занять прежнюю высоту, сразу в один момент резко вспомнились и прочитанные когда-то давным-давно учебники и прослушанные лекции по аэродинамике. Даже сопромат вспомнился. Потому и говорю сейчас про деревянно-тряпичный самолёт. Ну какие к лешему могут быть на нём пилотажи! Какое пикирование и боевой разворот! Если эта деревянная конструкция перегрузок практически не держит? Она же у меня чуть было в воздухе не развалилась, когда я ручку на себя потянул! Захрустела, застонала жалобно, а ведь по моим ощущениям перегрузка в момент вывода только-только к двоечке подобралась. Или даже ещё меньше…
А прямое крыло? Да ещё и не одно? Это хорошо, что я выводить самолётик в горизонтальный полёт сразу же начал, как только дрожь на ручке почувствовал. Его же в пикирование с нарастанием скорости затягивает, только давай! Это не стреловидное, привычное мне крыло. А я и забыл совсем о таком факте подобной конструкции. Но резко вспомнил, когда после вылета подклеивал оторвавшуюся от деревянной верхней кромки нервюры крыла пролаченную ткань. Хоть гвоздями прибивай. Вот оно, разрушающее воздействие тряски и вибрации. Или моей торопливости. Я уже про элементарную глупость молчу. Торопыга! Головой подумать не судьба? А то расслабился, понимаешь. Скорости невеликие, летать просто… Вот и чуть было не долетался!
И это я ещё не говорю про очень слабую тяговооружённость. Ну и что, что полётные веса небольшие? Даже для этих весов тяги двигателей для резкого маневрирования не хватает. Так, только в воздухе подержаться, да из стороны в сторону подёргаться немного.
Так что Нестерову памятники ещё при жизни ставить нужно! За истинный героизм.
Короче, жить хочется! И жить хочется долго. Поэтому отныне и до поры до времени выполняю жалкое подобие некоего боевого маневрирования, придуманное и переработанное мной лично. Вот пока клеил оторвавшееся от нервюры и задней кромки крыла покрытие, тогда и придумал. В один миг прояснение озарило. Вот что испуг животворящий делает…
И не пикирования буду делать, а снижения! Аккуратные и плавные. Потренируюсь, определю возможные границы допустимых скоростей. На глазок, само собой, и полностью полагаясь на собственный опыт и ощущения!
Такие вот умные мысли посетили мою голову. Осталось отныне неукоснительно следовать этим мыслям…
Заложил вираж в другую сторону, для разминки. Как не вовремя воспоминания посетили! Даже не по себе немного стало. Так, чуть-чуть, самую малость. Проверил на всякий случай, надёжно ли застёгнуты привязные ремни, провёл по ним ладонью, обернулся и заглянул в заднюю кабину. Убедился, что мой, так сказать, личный багаж крепко пришвартован к полу и сиденью. Переворачивать самолёт вверх колёсами не собираюсь, боже упаси, но всякое в этой жизни бывает. Я для этой цели ещё в Москве прикупил небольшую, но крепкую рыболовную сеть. Вот с помощью куска этой сетки и выкованных на заводе крюков я и увязываю своё имущество. Хорошо так креплю, но всё равно лишний раз проверить не помешает, а то где я потом буду собирать выпавшие вещи? А всё остальное полотно мне пригодится в будущем. Хотя бы для маскировки своего аппарата на земле.
Вернулся на своё сиденье, уселся поудобнее. Простейшие движения, а успокоили.
Ну всё, можно дальше работать. Плавно увеличил крен, пролетел четверть круга и резко переложился в левую сторону, внимательно прислушиваясь к поведению самолёта. А ничего так, хорошо, только набегающий поток воздуха в стойках крыла раздражённо шипит. Однако вправо крутить не в пример легче. Гироскопический момент от работающего мотора помогает. Только фиксировать крен и тангаж труднее, самолёт так и норовит самопроизвольно нос опустить.
Размялся? Поехали! Для начала простое пологое снижение, а дальше посмотрим.
Малый газ, сбрасываю немного скорость. Становится интересно, и я чуть-чуть задерживаюсь на этом режиме. Выдерживаю высоту по альтиметру, подрабатывая на себя ручкой. Аппарат очень быстро замедляется, пытается клюнуть вниз и начинает как-то… Ёрзать, что ли, в воздухе. Пятой точкой просто чувствую, как ему становится неуютно в небе. Доводить дело до срыва в штопор не хочется, да и не нужно мне этого вообще, поэтому просто отпускаю ручку, и начавшаяся было лёгкая тряска сразу пропадает. А потом и отдаю её от себя. Самолёт словно бы выдыхает с облегчением, опускает нос и скользит вниз, быстро набирая скорость и довольно шипя рассекаемым воздухом.
А указателя скорости-то и нет. Не переборщить бы с разгоном. Высота быстро сматывается летящей по кругу стрелочкой высотомера, и больше двухсот метров терять не хочется. Почему? А не знаю. Просто чувствую, что достаточно. И воздух уже не шипит, а начинает звонко и победно гудеть в расчалках, а мне становится как-то неуютно. Поэтому хватит! Очень нежно и плавно тяну ручку на себя, наваливается лёгкая перегрузка, по-старчески кряхтит подо мной сиденье, и я сразу же ослабляю усилия, вспомнив все свои опасения. Ещё плавнее. Не нужно, чтобы самолёт развалился. В тот раз гораздо круче ощущения были. Но мне же такого повторения не надо? Быстрый взгляд влево-вправо, на плоскости, не изогнулись ли под нагрузкой? Испытаний на критические перегрузки никто не проводил, а ставить на себе подобные опыты как-то не особо хочется. Парашюта-то у меня нет!
Сразу же перехожу в такой же плавный набор и так же плавно добавляю обороты до максимального, чтобы, не дай бог, не захлебнулся мотор. Карабкаемся вверх. Сначала быстро и лихо, а чуть позже всё более и более замедляясь под яростный надрыв азартно тарахтящего двигателя.
Всё, те же самые девятьсот метров. А больше и не нужно, да и не получится больше, потому как мотор не вытягивает, а скорость уже ощутимо просела. Аппарат снова заёрзал в потоке. Ручку от себя, зависаю на мгновение и всеми силами стараюсь удержать самолёт в горизонтальном полёте. Да, перестарался с набором, подзатянул. Экспериментатор! Самолёт становится валким, нагрузок на ручке практически не ощущается, но каким-то чудом держусь в горизонте, шевелю педалями, не сваливаюсь. Описывать вроде как долго, а на самом деле доли секунды пролетели. Но успел и оценить, и прочувствовать спинным мозгом ситуацию. А мотор не сдаётся, умница такая, разгоняет самолёт. Чуток опускаю нос, помогаю этим набрать скорость. И «Ньюпор» уверенно плотно садится в поток, ручка становится живой, перестаёт болтаться от борта к борту. Нормально! Ещё разок? Для закрепления навыков и более чёткого ощущения скорости? Ну и само собой для того, чтобы лучше прочувствовать самолёт. Погнали!
После нескольких очень пологих пикирований и таких же наборов высоты решил отдохнуть. Просто пролететь в спокойном полёте. Железку я из виду не выпускал, она у меня главным ориентиром выступала, поэтому и направление полёта к конечной точке маршрута не изменилось. Манёвры манёврами, а всё равно потихоньку перемещаюсь в нужную мне сторону. Ближе к дому.
Отдышался? Отдохнул? Крутим дальше. Нет, я уже сказал, что мне не нужны петли и штопоры, мне основное бы отработать, то, что действительно скоро пригодится. А штопор… Теорию и практику вывода из него я знаю, справлюсь, ежели что. Просто без парашюта как-то не хочется лезть в такую серьёзную фигуру.
Что может мне в реальности пригодиться? В подобных условиях и на этой технике? А ничего, кроме маневрирования. Вот и будем маневрировать. Летать на этой машине я должен даже с закрытыми глазами. Переборщил, конечно, с подобным утверждением, но вы меня поняли.
Прикрываю воздушную заслонку, ручку влево и отдаю её чуть-чуть от себя. Самолёт, словно лошадка с норовом, старается задрать нос. Поэтому и прижимаю его. Авиагоризонта нет, но и без него сойдёт. Была на заводе мысль установить нечто самодельное, с водяным уровнем, но по некоторому размышлению отбросил эту задумку. Это в близких к спокойному горизонтальному полёту она будет нормально работать, а если что-то более критичное, то надеяться на неё нельзя. Там различные ускорения здорово мешать будут и сбивать все показания. Можно так доэкспериментироваться, что потом остатки такого экспериментатора из земли будут ложками выгребать. Так что пока по старинке, уповая на чуйку в пятой точке и на хорошую погоду. У меня сейчас кромка горизонта за все приборы работает. Выравниваю аппарат по этой самой кромке.
Кричать хочется от восторга! Теперь уже работаю ручкой в обратную сторону, придерживая направление педалью. Потому что так захотелось. Земля вертится каруселью, прокручивается под крыльями волчком на сто восемьдесят градусов. Приблизительно выдерживаю направление, само собой, компаса-то пока нет, ручной не в счёт, никак им сейчас не воспользоваться, да и не нужно. Сверкает внизу ниточка железной дороги — основной мой ориентир.
Вираж за виражом, разворот за разворотом. Влево и вправо, с разным креном, со снижением по пологой спирали и с набором высоты. Несколько раз резко перекладываю самолёт с боку на бок, резко тангажем сбрасываю скорость и тут же разгоняюсь, опуская нос. Всё пригодится, всё в копилку опыта.
Да, очень слабая конструкция планера и довольно-таки дохлый мотор. Поэтому вбиваю себе в мозг — никаких манёвров с перегрузками, обойдусь без бочек, боевых разворотов и подобной им хрени. Мне ещё пожить хочется. Вся надежда в будущих боях на импровизацию, неожиданность, манёвр и… Конечно же — огневую мощь! Которую мне вполне могут обеспечить два пулемёта. А пилотаж… В реальном бою не до пилотажа. Как говорили опытные лётчики с боевым опытом: «Начал крутить стандартную фигуру, считай — сбили». Откуда-то очень своевременно и к месту припомнилось: «Высота, скорость, манёвр, огонь». Вроде бы как даже из этого времени кто-то сказал, из настоящего.
На сегодня хватит импровизаций и тренировок, пора и домой. Становлюсь точно над железной дорогой, выравниваю самолёт по крену и высоте, немного расслабляюсь. Снова есть возможность полюбоваться на красоты природы под крылом. Паровозик какой-нибудь хотя бы внизу пропыхтел… Для разнообразия, что ли… Веселее бы было. И снова уплывают под крыло деревеньки, поля и огороды, речушки и озёра.
И всё бы хорошо было, но погода, как всегда водится, переменилась в самый неподходящий момент. И, что самое поганое, лететь-то осталось всего ничего, минут тридцать. И как раз те же самые тридцать минут назад я оставил за хвостом Лугу. Нет чтобы испортиться через полчасика, так нет, именно сейчас она решила меня на слабость проверить.
Так что надо принимать решение, что делать дальше. Возвращаться, садиться в чистое поле или пробиваться вперёд. По курсу плотное серое марево стоит. И влево-вправо конца ему нет, не обойти. Видно, как сеется из этого марева вниз дождик. Бр-р, мокнуть неохота, но и возвращаться также не хочется. Вроде бы впереди даже солнышко кое-где пробивается? Просветления какие-то вижу. Рискну, полечу дальше. Глядишь и прорвусь. Места знакомые, аэродром родной — справлюсь.
Снизился до сотни метров по альтиметру и поднырнул под нижнюю кромку облаков. Даже не облаков, а очень неприятной мокрой взвеси. Поэтому и нижнюю кромку точно не определить, расплывается всё, размазывается. Стекло впереди в мокрых разводах, кожаная куртка моментом насквозь вымокла, единственное — спина пока сухая, да и то лишь потому, что плотно к спинке сиденья прижата. И сижу, само собой, на мокром, потому как вся вода по мне под меня же и стекает. Встречный ветер до костей пробирает. Неприятно, противно, сжал выбивающие чечётку зубы, дрожу от холода, руки посинели, пальцы скрючились. И где то солнышко?
Одно хорошо — нет здесь на земле ни телевышек, ни радиоретрансляторов, ни высоковольток, и рельеф более или менее однообразный. Перепады высот невеликие, внимательнее нужно быть, и всё.
Стараюсь железку из виду не потерять. Обороты немного прибрал, но даже на такой небольшой скорости немудрено в один миг блудануть. Если отвлечься в этой хмари.
А погода всё портится и портится. Какое солнце, откуда? Белёсая пелена над головой опускается всё ниже и ниже, тянется к самолёту редкими мокрыми космами, придавить дождём к земле старается. Теперь уже и речи не идёт о вынужденной посадке, теперь только вперёд. Куда садиться-то? В лужи? Мне ещё повезло, что это всего лишь дождь, а не град, к примеру. Или куда хуже было бы, если бы воздушный фронт встретился. Тогда бы просто так не полетал бы, сильный ветер не позволил бы. А дождь… Ну что дождь, потерплю. Главное, железную дорогу из виду не потерять. Но это я уже повторяюсь. А как не повторяться, если от неё родимой всё сейчас зависит. Так что вцепился в рельсы под крылом зубами и держусь за них изо всех сил. И даже как-то вроде бы потеплело в кабине от напряжения, озноб прошёл, зубы перестали выбивать чечётку. Лечу, молчу, даже ругаться перестал. Если только молча и про себя. Потому как стоит лишь немного приоткрыть рот, и он сразу же наполняется холодной влагой.
Не дай боже, облачность ещё ниже опустится. Или туман на землю сядет. Тогда останется только посадка перед собой наугад, куда придётся. И угробить самолёт? Нет, не подходит. Или разворачиваться и возвращаться назад? Топлива на это хватит. И зачем я в эту хмарь полез, спрашивается? Солнышко обнадёжило? Ошибся, а подобные ошибки могут очень дорого стоить. Особенно когда из приборов только высотомер в кабине стоит. Бр-р, неприятно. Ну-ка, прочь сомнения! Теперь только вперёд! Вот-вот по моим прикидкам город должен показаться. Уж мимо него я точно не пролечу.
Серые рельсы впереди упёрлись в такое же серое из-за дождя здание Псковского железнодорожного вокзала. Даже обрадоваться не успел — сразу же завалил самолёт в пологий левый крен со снижением до пятидесяти метров и полетел почти перпендикулярно железной дороге над серыми мокрыми крышами. Тут уже знакомые до боли места, всё понятно.
Проплыли внизу окраинные домики, и я начал крутить правый разворот, одновременно прибирая обороты мотора и снижаясь в непрекращающийся дождь. Где-то там, впереди, должен быть наш аэродром. Ещё раз порадовался, что на десятом «Ньюпоре» высотомер стоит. Правда, больше ничего нет, но и то хорошо. С другой стороны, а что я ещё хочу? Надо радоваться и такой малости. Очень жалею, что не подумал снять компас с «Фармана». Поставили бы его на заводе за милую душу. А в Москве подобного я не нашёл, это лишь у флотских имеется, собирался в Петербурге искать, но снова не получилось. Ничего, в столице не успел, зато в Ревеле успею. Обязательно поставлю.
А ручной компас меня не совсем устраивает, лучше уж иметь стационарный. К хорошему быстро привыкаешь. Вот и теперь взгляд иной раз нет-нет, а так и прилипает к пустому месту на передней панели, к тому, где на старом самолёте у меня был прикреплён подарок от инженеров строящейся крепости Петра.
Каким образом умудрился так точно на входные буйки посадочной полосы угадать, да ещё и своевременно их заметить, не знаю. Сам удивился. А дальше руки сработали. Рукоятку воздушной заслонки на себя, дроссель на минимум, ручку вперёд и сразу же назад, выравнивая аппарат перед самой землёй. Скорость всё-таки великовата, самолёт немного вспух. Придавил его коротким движением ручки, выровнял, а может, его сильным дождём прижало, кто знает. Лечу над самой землёй, на глазок сантиметров пятьдесят высота. Скорость начинает падать, и самолёт немного проседает вниз. Плавно тяну ручку на себя, ещё чуть-чуть, ещё немного и колёса начинают шуршать мокрой травой. Скорость в этой сырости быстро падает, стойки колёс принимают на себя всю тяжесть аппарата, передают на фюзеляж все неровности лётного поля. Правую педаль вперёд, и увожу аэроплан к правому обрезу посадочной полосы. Справа же, чуть в стороне выплывает тёмное пятно здания метеостанции. Замедляюсь быстро, мокрая трава хорошо тормозит, можно сворачивать в сторону. Хорошо, что здесь повсюду песок. Была бы земля — точно завязли бы колёса при посадке. Перевернулся бы. А здесь почти нормально, даже не вязну.
Рулю между буйками мимо невысокого бугра с метеостанцией и караульным помещением, откуда в этот момент вываливаются ошалевшие солдатики. Ясно вижу удивление на их лицах.
Вот и наши ангары. К сожалению, на аэродроме кроме охраны никого, лишь одинокий часовой на бегу разбрызгивает воду из луж. Потому как очень торопится меня лично поприветствовать, да ещё и винтовку при этом с плеча скидывает. Охо-хо, грехи мои тяжкие, этого мне как раз и не хватало. Надеюсь, сразу стрелять не станет? Поэтому ну его от греха — вплотную к ангарам рулить не буду. Глушу натрудившийся мотор, сразу перекрываю топливный кран и свою секретку, отстёгиваю привязные ремни.
Тут и кавалерия подоспела в лице запыхавшегося от быстрого бега часового.
— Стой…
— Да стою я, стою, — не даю часовому закончить известную всем служившим команду.
— Ва-аше благородие, а откуда вы… — тянет явно узнавший меня солдат.
— Откуда-откуда… Оттуда, — показываю рукой в облака, и солдатик вслед за моим жестом послушно задирает голову верх. Шуток не понимает.
— Митрохин, что за разговоры! Марш на пост! — рявкает так вовремя подоспевший от караулки унтер.
Дома! Одни знакомые лица кругом! Счастье-то какое!
Часовой отступает на пару шагов и замирает на месте. Тут же спохватывается и заканчивает оборванную команду. Во весь голос орёт:
— Стрелять буду!
— Я кому сказал, марш на пост! Вот ужо стрельну тебе! — вздыхает начальник караула и грозит часовому кулаком.
— Так я на посту, — растерянно отвечает караульный и ведёт взглядом по сторонам.
Унтер крякает досадно за свою явную оплошность, машет рукой часовому и командует довольным внеплановым развлечением бойцам:
— Помогите господину поручику.
Это хорошо, когда есть кому помочь. И я тут же подаю вниз оба тяжёлых свёртка с пулемётами. Правда, для этого приходится вылезать из нагретой лужи подо мной, вставать и перелезать назад. Радуется лёгким порывом ветер, обдувает, и ниже спины сразу становится холодно. Отцепляю крючья, сбрасываю сеть. Своё с таким трудом приобретённое имущество ни за что не оставлю без присмотра. Мало ли какая любопытная сорока в погонах его в моё отсутствие утащит? Они же любят всё блестящее. Шучу, конечно, никто на моё добро руку не поднимет, но пока светить своими приобретениями среди сослуживцев нет никакого желания. В караулке всё и оставлю. У них можно. Сухо там, опять же, и печка наверняка топится, дымок из трубы виден.
Вот осмотрюсь в роте, узнаю, чем она сейчас дышит, тогда и подумаю, как легализовать свою покупку. Или до Ревеля с этим подожду. Единственное, так это патронные ящики оставил в задней кабине, да они под брезентом лежат. Сверху ещё и сеть поправил, укрыл хорошо. Крючья на место зацепил, ничего с ящиками не случится. А пистолеты у меня всё в том же саквояже среди старой формы так и лежат, почищенные и в чистую белёную холстинку тщательно завёрнутые. Надеюсь, вода до них, как и до остальных моих вещей, не добралась.
Вслед за пулемётами последовал саквояж, а потом и я сам спрыгнул, чуть не поскользнувшись на плоскости. Крыло-то из-за дождя всё скользкое. Хорошо ещё, что масло отработанное только снизу на него набрызгивается, а то точно летел бы сейчас в траву кувырком. Было бы солдатикам ещё одно развлечение.
Потом пришлось возвращаться в караулку со всем своим добром и ждать, пока начальник караула вызвонит из расположения дежурный транспорт. Зато немного отогрелся возле раскалённого бока чугунной печки. Чуть позже, всего через несколько лет, к подобным изделиям намертво прилипнет название «буржуйка».
Солдаты с любопытством косились на тяжёлые свёртки, но вслух вопросов никто не задавал. Хотя, судя по тому, как они многозначительно переглядываются между собой, усекли, что там внутри непростое железо. Всё-таки военная закалка даёт о себе знать.
А чуть позже и знакомый грузовичок подрулил. Звук мотора пробился через тарабанящий по железной крыше шум дождя, тут же хрипло прокаркал о прибытии осипший и промокший сигнал клаксона. Поблагодарил за помощь и распрощался со служивыми. Оставил самолёт под надёжным присмотром и расписался в журнале приёма-сдачи объектов под охрану. Ветра почти нет, дождь обложной, судя по всему — он надолго, что мне и в караулке подтвердили. Метеослужба на весь день даёт неблагоприятный прогноз по осадкам, но без усиления ветра. Поэтому якорить и привязывать самолёт не стал. Караульные присмотрят, если что. А завтра у меня точно будет день наземной подготовки. Или полдня. Посмотрю по самочувствию и настроению.
— С возвращением, ваше благородие, — приветствует меня заглянувший в караулку водитель. Видно, не дождался на улице и решил таким образом поторопить события.
— Здорово, Матвеич. Как вы тут без меня?
А сам внимательно смотрю, как караульные укладывают у стеночки мои тяжёлые свёртки.
— Ближе к перегородке складывайте! Вот сюда, под стол, чтобы под ногами не мешались, — командует начальник караула, и я киваю ему благодарно. Нет, нужно будет обязательно проставиться перед офицерами в роте охраны. Они ко мне лицом, значит, и мне негоже к ним другим местом поворачиваться. Завтра в обед и сделаю.
Прощаюсь с личным составом и выхожу на улицу вслед за водителем, на ходу выслушивая его ответ.
— Да всё хорошо. Летают почти каждый день. Сегодня только погодка испортилась, все офицеры в собрании сидят. Ваше благородие, вас куда везти? — захлопывает Матвеич дверцу грузовичка.
— Да к командиру сначала, потом в канцелярию, а дальше видно будет. Домой, наверное. Понял, братец?
— Так точно. А где ваш «Фарман»?
— Теперь вместо «Фармана» будет «Ньюпор». Махнул не глядя!
— Это как так? — удивился Матвеич.
— А так. Поменял старый самолёт на новый. С доплатой.
— С какой такой доплатой? — Матвеич вообще в ступоре, даже газ сбросил, и грузовичок сейчас еле катится, почти остановился. Хорошо, что навыки у водителя никуда не делись, и передачу он автоматически выключил.
— Пришлось в кабалу себя продать. Вот такая доплата. Отдохну и дальше полечу, в рабство.
Смотрю на удивлённо моргающего Матвеича и начинаю всё громче и громче хихикать. Тот сначала ещё больше удивляется такому моему поведению, хотя куда уж больше, но уже начинает соображать, что господин поручик, похоже, просто шутит таким странным образом. Удивление сменяется сначала растерянностью, а потом и хитрой усмешкой. Ох, чую, отплатит мне Матвеич такой же монетой. Не-не-не, с водителем в этом времени нужно дружить, мало ли куда в нужный момент на своём грузовичке подвезти сможет.
— Извини, пошутил я. У «Фармана» мотор отказал, пришлось его в Гатчине оставить. Будет одним учебным самолётом в лётной школе больше. А мне вместо него «Ньюпор» дали. Осваиваю его теперь.
— И как? Хороший самолёт?
— Хороший. Поехали, фельдфебель, поехали. А то я до последней нитки промок.
И Матвеич поехал. Ох, придётся сегодня мне свои вещички сушить…
Доложился командиру, рассказал о командировке, как и куда пришлось летать, что делать, показал заполненную лётную книжку. На моё счастье объяснять причины своего временного перевода в Ревель не пришлось, генерал сдержал своё слово, и в роте уже обо всём знают. И даже пакет с готовыми документами меня в канцелярии дожидается. Уже распрощавшись, Роман Григорьевич придержал меня:
— Сергей Викторович, в канцелярии не забудьте печати поставить на все листы и… — немного замялся.
— Да, Роман Григорьевич?
— Скажите, поручик, замену вам просить?
Я задумался. Кто его знает, как дальше жизнь сложится. Остроумов чётко сказал, что после Ревеля останусь в его личном подчинении. Что это будет значить и надолго ли останусь, пока не знаю. Так и ответил своему командиру. Его можно понять. Был я как все, ничем среди офицеров роты не выделялся, особых хлопот начальству не приносил. А тут, ни с того ни с сего, и летать по-другому стал, и новшества из меня, как из рога изобилия, сыпятся. Командировки непонятные, связи и знакомства как-то вдруг из ниоткуда появились, не говоря уже о столичных протекциях. Вот и осторожничает Роман Григорьевич, не знает, что от меня дальше ждать. И лучше бы было сплавить меня куда подальше от хлопот, но кто его знает, вдруг ещё пригожусь? Так что сомнения своего начальства понимаю, но ничем помочь не могу.
А о скорой войне ничего ему не сказал. И так всё узнает, осталось времени-то всего ничего. А от будущей линии фронта мы далеко, будет время подготовиться…
Квартиру на всякий случай сдал, с хозяевами распрощался и рассчитался. Если вернусь в город, жильё себе всегда найду. Но момент этот на всякий случай обговорил.
Утром в последний раз позавтракал за общим столом, ещё раз поблагодарил Елену Сергеевну за всё хорошее и вышел на улицу. Странное ощущение. Вокруг обычная жизнь, звучат мирные разговоры, уже бывшие мои соседи по-прежнему мило общаются между собой, а меня как бы и нет. Словно я уже вычеркнут из их жизни. Даже не по себе немного, словно некая призрачная стена за одну ночь выросла между нами, разделив нас на своих и уже чужих.
Передёрнул плечами, встряхнулся, переворачивая эту очередную страницу моей нынешней жизни. Махнул рукой встрепенувшемуся извозчику, загрузил в пролётку своё невеликое имущество и залез сам. Ехать недолго, пока перебирал в уме, всё ли я собрал и не забыл ли чего, мы и приехали. Да ещё вчерашний поздний разговор с Вознесенским никак из головы не выходил. На всякий случай вчера распрощался со старым товарищем. Мало ли как дальше судьба сложится? В этот раз таиться не стал, рассказал Андрею всё, что знал о предстоящей войне, о грядущей катастрофе. Пусть готовится. Глядишь и уцелеет. Просидели за разговором до поздней ночи…
Расплатился с извозчиком. Отдал тридцать пять копеек, что-то дорого. В прошлый раз платил двадцать пять. Или такса выросла за багаж? А может, потому что доехали прямо до канцелярии? Ну и ладно. Выгрузился. И куда мне теперь со всеми этими свёртками? В них вся моя форма, повседневная и парадная, кое-какая цивильная.
И за завтраком в собрании я оказался вроде отрезанного ломтя. Пока ещё свой, но уже чужой. Чувствуется некая отстранённость. Не сказать, что это сильно меня задело, но немного на душе неприятно. Всё-таки моя рота, мои товарищи. То есть не мои, а прежнего тела, но… Запутался совсем. Да и ладно, нужно идти вперёд.
Забрал документы, перевёз вещи на аэродром. «Ньюпор» за время моего отсутствия механики перекатили поближе к нашему пустующему ангару. Но внутрь пока не закатывали. Решили просушить под солнышком самолёт. И правильно, я и сам по этому поводу здорово волнуюсь. Всё-таки столько времени он под дождём простоял. Не разбухло бы дерево. Оно хоть и обработанное со всех сторон, но вода, как говорят, дырочку везде найдёт.
С техническим составом я уже виделся, здоровался, поэтому сразу включился в работу. Разогнал любопытных, машинка новая, здесь такой ещё нет, поэтому народ вокруг и толпится. Для начала разгрузили заднюю кабину, ящики выложили на солнышко и тряпки тут же развесили. Некрасиво, конечно, не воинская часть, а прачечная какая-то получилась. Но деваться-то некуда, нужно сушить, иначе заплесневеет и сгниёт всё быстро.
Вдвоём с Изольцевым тщательно осмотрели аппарат, проверили и прощупали механическую проводку. Особое внимание обратили на деревянную конструкцию, не намокла ли, не разбухла ли. Мотористы занялись обслуживанием мотора, а я уселся за чистку своих пулемётов. Сначала в гордом одиночестве, а потом и добровольные помощники объявились. Слух сразу по аэродрому разлетелся, вот оружейники и подсуетились, проявили инициативу.
Заодно в процессе работ с лейтенантом продолжили давний разговор о креплении пулемётов на самолёт. Посмотрел на его чертёжики, обсудили уже установленные, изготовленные на заводе, перебрали возможные плюсы и минусы конструкции применительно к моим пулемётам.
А чуть позже и командир подъехал. И тоже с личным интересом. К самолёту, пулемётам, держателям для подвески и сброса бомб, к креплению для фотоаппарата. Ну и ладно, мне не жалко, а даже, наоборот, хорошо. Всё людям легче воевать будет. Хорошо так поговорили. Постепенно и остальной народ подошёл, скучковался. Почти все собрались, включились в обсуждение. Пришлось рассказывать и про переделанное на заводе управление, про внесённые изменения в саму конструкцию планера, про лётные возможности самолёта, его поведение в воздухе, про управляемость и устойчивость. Коснулся и маневрирования, и боевого применения. Настоящая лекция получилась, даже язык устал. Но вытерпел, дело-то нужное. Всё внимание акцентировал на пришедшем в память выражении про скорость, высоту, манёвр и огонь.
К обеду даже отмыли самолёт от потёков масла. Отмывали керосином, потом подогретой водой с мылом. Механики дополнительно пробежались по всем кромкам с кисточками, промазали клеем на всякий случай. Ну и заправили, само собой разумеется.
Несколько раз замечал знакомых офицеров из мастерских с листками бумаги возле самолёта. Перерисовывают мои доработки. Это хорошо, просто даже отлично! Разговоры это одно, а вот когда они на бумаге в виде рисунков остаются, это совсем другое.
А если ещё и лётчики начнут привязываться ремнями перед полётом, то не зря я сегодня горло перед построением надрывал. Завязался утром после завтрака разговор, сначала обо всём, как это обычно бывает. Начали, как всегда, с ерунды и постепенно перешли к более серьёзным вещам. Обсуждали особенности нашей работы. Про парашюты я тоже сказал, не смог промолчать. Да я о них везде говорю, где только могу. Обрадовало, что лётчики после моих слов задумались, не было того явного отторжения, какое я встречал в подобных разговорах всего лишь чуть больше месяца назад. Ну да, я же сегодня такие красочные примеры при этом приводил, будил богатое воображение собеседников. Может, и будет от всех моих стараний какая-нибудь польза…
А рота да — остаётся в Пскове. В следующем году сюда будут прокладывать железнодорожную ветку. Интересно как, вот откуда начиналась авиация в городе…
Быстро пообедал, самолёт у меня заправлен, загружен, то есть полностью подготовлен к вылету. Ну и какого лешего мне целый день терять? И я пошёл к командиру. Получил разрешение на вылет, распрощался и перехватил Матвеича как раз у столовой. Не пешком же офицеру на аэродром топать? Шутка.
А с Андреем так больше и не увиделся. Мелькал он на пределе видимости, но не приближался. Весь из себя смурной и подавленный какой-то. Похоже, что избегает он меня после вчерашнего откровенного разговора. Вот и открывай после такого друзьям глаза на ближайшее будущее.
Распрощался с техсоставом, проверил ещё разок груз в кабине, осмотрел аэроплан, прогрел мотор и дал команду убирать колодки из-под колёс. Покатился на полосу.
Взлетел легко, воздух после вчерашней непогоды сырой, плотный. Земля на солнышке прогревается, влага испаряется, поэтому сразу же начало ощутимо потряхивать. Набрал пятьсот метров по высотомеру, развернулся на левый берег озера, скорректировал курс по своему маленькому ручному компасу. Приблизительно, само собой, вибрации-то никуда не делись, и стрелочка на месте не стоит. Но мне хватит и этого. Тем более маршрут уже проверенный и облётанный, ориентиры знакомы, лети да лети.
Ну и долетел. Спокойно, без происшествий и отказов, в полное своё удовольствие. Сегодня самолёт не насиловал, с меня экспериментов хватило. Так, немного походил змейкой с разными кренами, не отклоняясь от линии маршрута. Сел на то же самое поле, внимательно просматривая воздушное пространство перед самолётом. Очень уж не хотелось снова на птиц налетать. Порулил к той же самой казарме, заглушил на ходу двигатель и по инерции докатился почти до самой стены. Остановился на привычном месте, перекрыл краны подачи топлива, спрыгнул на землю, потянулся несколько раз в разные стороны, разминая кости.
Осмотрел аппарат, остался доволен. Всё на месте, ничего не отклеилось, не отвалилось, натяжка тросов удовлетворительная. Куртку и шлем в кабину на сиденье. Ну не на трос же их вешать? С курткой только немного задумался, оставлять её на себе или всё-таки в кабину определять? Вроде бы как и не жарко. Но, в конце концов, всё-таки оставил в кабине. Лето на дворе, как-никак.
А тут и встречающие появились. С предложением. Пришлось внять им и откатывать самолёт на другое место, ближе к полковым мастерским. Моего прибытия здесь никто не ожидал, но пошли навстречу, выставили часового для охраны. А мне посоветовали поскорее определиться со стоянкой. Заодно и выделили провожатого до штаба. Пойду, доложусь о прибытии адмиралу…

Глава 12

Ну, насчёт пойду я несколько погорячился. Сразу же за шлагбаумом потянулся изгиб мощённой булыжником дороги, и я, уже привычно переплевавшись на неровном камне, про себя само собой, быстро выглядел свободного извозчика. Дальше пошло легче, и спустя каких-то пятнадцать-двадцать минут мы почти подъехали к зданию штаба. Сразу приметил красивую церковь неподалёку, уткнувшуюся в облака двумя шпилями. Вот и ориентир мне подходящий, чтобы не заблудиться в городе. Наверняка же будет когда-нибудь у меня свободное время для прогулок? А то как-то в последнее время всё мотаюсь и мотаюсь по аэродромам, кроме мундиров и комбинезонов ничего другого и не вижу. А я тоже человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Мужское начало берёт верх, и я только что обратил внимание, что начинаю заглядываться из пролётки на прогуливающихся по городу лиц противоположного пола. Так что ещё придётся решать и этот вопрос.
За спиной остался Старый город с его каменными крепостными стенами и торчащими над и за ними острыми шпилями домов и башен. Нужно будет и там обязательно погулять, побродить по узким улочкам, с головой окунуться в чудом сохранившуюся атмосферу средневековья, посидеть за кружкой-другой светлого пенистого в каком-нибудь старинном заведении под запечённую свиную рульку с квашеной капустой. М-да, даже слюнки потекли. Может быть, и кое-какие нужные организму знакомства заведу.
К самому штабу нас не пропустили. На подъезде остановил патруль, проверил мои документы и командировочное предписание, настойчиво порекомендовал отпустить извозчика и дальше пройти пешком. Вот так вот и ссаживают соколов на грешную землю, приземляют насильно. Пришлось задавить недовольство и последовать настоятельному совету. Да и правильно это, что уж греха таить. А бурчу я так просто потому, что так положено, иначе меня не поймут.
Впрочем, зря я ругался, здесь дорога под ногами была не в пример лучше и ровнее окраинной. Может, её просто сильнее укатали? Наверное. Поэтому и идти было одно удовольствие. Заодно и ноги размял.
А вот в штабе у меня дело не сложилось. Нет, документы тоже проверили, как же без этого, но потом предложили вернуться к самолёту. Адмирала в штабе нет, и когда он будет, одному богу известно. Ожидать внутри? Где? Кому я тут нужен? Ради истины стоит сказать, что в самом начале со мной собрались обойтись, словно с простым смертным. Предложили, коли я такой непонятливый, выйти на улицу и там подождать распоряжений. Флотский гонор. На мой общевойсковой мундир сверху вниз поглядывают и только что через губу не переплёвывают. Ну да, он у меня зелёный, пехотный, не синий уставной и даже не чёрный. А когда бы я новую форму получил? Всё по командировкам мотаюсь, света белого не вижу. Пилотки я носить не люблю, как и шарфы, поэтому ничем не отличаюсь от обычного армейского офицера. Какой шарф может быть летом? Пусть он у нас и шёлковый, но всё равно не комильфо. Даже кожанку свою в самолёте оставил. И фуражка у меня обычная. Нет, обязательно нужно будет соответствующие знаки раздобыть. Вроде как они уже в обиход входят и даже приказ об этом имеется. Только до частей сия фурнитура ещё не докатилась.
Только когда командировочное предписание прочитали, тогда отношение и изменилось в лучшую сторону. Уважают здесь авиаторов. Мы ведь не простые смертные? Мы небожители… Шучу, само собой. Но в каждой шутке что-то такое есть. Поэтому сослался на указания, лично полученные в Адмиралтействе, и довольно-таки убедительно попросил скорейшего представления его превосходительству.
А каким образом ему представляться, если он в море? И когда вернётся, никто мне сообщать не собирается. Ну кто я такой? Погонами и должностью не вышел.
Только к самолёту возвращаться — не выход. Не нравится мне туда-сюда мотаться. Ревель не Псков, здесь водители кобыл чуть ли не вдвое дерут с офицеров. А если извозчика не найду? Пешком, что ли, добираться? Нет никакого желания. Подумал и попросил дежурного порекомендовать где-нибудь неподалёку недорогую, но приличную гостиницу на короткое время. А нет таких. Облом-с. Стройка идёт-с. Всё забито. И квартирку я поблизости не найду. Если только ближе к окраинам. Вот же влип. Видимо, всё-таки придётся последовать совету и вернуться к самолёту. И устроиться в той же самой гостиничке, в которой я коротал время прошлый раз. Там как раз самая что ни есть окраина. Дальше только дорога, поля и леса.
Ладно, но сначала решил немного прогуляться к морю, посмотреть на волны, подышать морским воздухом.
Стою на берегу. Лёгкие с такой жадностью морской воздух заглатывают, что даже грудь на вдохе побаливает. Серая грязная волна почти к носкам сапог подкатывает. Злится, что сил маловато, что дотянуться не может, шипит разочарованно и откатывается назад.
Присесть некуда. Смотрю вдаль, словно заглянуть за горизонт пытаюсь, и размышляю. Ну и куда я так тороплюсь? В Ревель прилетел? Прилетел. О прибытии дежурному доложился? Доложился. Ну и шёл бы себе в ту же гостиницу и сидел бы спокойно. Нет, нужно обязательно лично адмиралу представиться. Кому нужно? Мне? Зачем? Прекрасно понимаю, что это моё тамошнее самолюбие и наработанные стереотипы сейчас за меня всё решают, пытаются моими поступками руководить. Как же, нормальный попаданец просто обязан в два счёта пробиться к власть имущим и быстренько втереться к ним в абсолютное доверие. А дальше начать руководить всеми ими, словно несмышлёными детками. Это что, на меня так вызов к адмиралу подействовал? Что я трезвое мышление растерял? С чего я решил, что это мой шанс что-то изменить в истории?
Кому оно вообще нужно, моё послезнание? Да и нет у меня, если честно, этих особых знаний, не тому я учился. Так, малость всякая в голове вертится, покоя не даёт.
А-а, это совесть меня тормошит, вперёд толкает. Точно, она, неуёмная. Ну и ладно! И хорошо! Ведь всё равно не смогу усидеть ровно, обязательно буду что-то делать, к чему-то стремиться. Как вот эта самая волна. Силёнок особых нет, а всё равно пыжусь, тянусь. Ну и ладно! Буду тянуться! Авось до чего-нибудь и достану. Как там говорят? Делай, что должно, и будь, что будет!
Как и рассчитывал, устроился я в той же самой, знакомой ещё по прошлому разу небольшой гостиничке. И почти в том же самом номере. Заселился, заплатил за сутки — дальше посмотрю, видно будет. Может, меня куда в другое место переведут. Есть у меня почему-то такая уверенность. Ну зачем и кому я здесь на окраине нужен?
Заселился, полежал на кровати, дождался приглашения к ужину. Проголодался, жуть.
Вечером зашёл в караулку, вместе с разводящим дошёл до самолёта, проверил заднюю кабину. Всё цело, всё на месте. Забрал вещи, вернулся в гостиницу, завалился отдыхать. День выдался какой-то напряжённый или, что вернее, суматошный.
Не успел заснуть, как в дверь постучались. Встряхнулся, прогоняя сон, встретил гостей. Посыльный из штаба. Как нашли? Принял и распечатал пакет. Утром необходимо явиться пред светлые генеральские очи. То есть адмиральские, прошу прощения. Голова тяжёлая, ничего не соображает. Кивнул вестовому, закрыл дверь и развернулся к кровати. Спать!
Утром главной и обсуждаемой за завтраком новостью было объявление всеобщей мобилизации. Штатских в маленькой гостиничной столовой нет, в основном офицеры из ближайшей части квартируют, поэтому и разговоры вести никто не стесняется. В мою сторону немного покосились, но сразу же приняли за своего и продолжили бурное обсуждение. Весь вопрос в том, будет ли война? Ну вот и начинается… Позавтракал и поспешил в город, на аудиенцию к его превосходительству…
Дежурный офицер внизу внимательно изучил командировочное, сверился с журналом, рассказал и даже показал, куда идти. В нужной приёмной народу много, от обилия золота на погонах в глазах зайчики прыгают. Морские всё мундиры — и среди них один зелёный мой.
Представился адъютанту и приткнулся в стороне, зачем лишний раз к себе внимание привлекать. И так все присутствующие изредка на меня нет-нет да косятся.
Приоткрылась высокая тяжёлая створка роскошных дубовых дверей кабинета, из образовавшейся щели адъютант вынырнул, нашёл меня взглядом, скользнул вплотную по отполированному паркету:
— Пройдёмте, господин поручик. Его превосходительство примет вас.
Тяжёлая тишина в приёмной. Иду вслед за адъютантом по освободившемуся проходу мимо расступившихся высоких погон. Неловкости нет, если адмирал решил сначала меня принять, значит, так нужно. Поэтому спокойствие, только спокойствие.
За спиной плотно и бесшумно закрывается дверь. Передо мной большое просторное помещение с высоким лепным потолком и окно. Справа во всю стену раскинулась разрисованная цветная карта Балтики. Всё здесь большое. И стол такой же, зелёным сукном обтянутый. Спиной к окну возле бокового обреза карты адмирал замер. Лица против света не вижу, да и какая мне разница! Несколько уставных шагов вперёд и чёткий доклад. Как учили. Вот теперь угол зрения немного изменился, и всё видно.
Внимательный, изучающий взгляд в ответ на доклад. Прищуренные усталые глаза внимательно осматривают меня с ног до головы.
— Времени нет, поэтому слушайте внимательно, поручик. Через два часа самолёт должен быть готов к вылету. Подойдите к карте. Нужно будет лететь вот к этим островам, — откуда-то в руке адмирала появилась указка и ткнулась острым кончиком в знакомые очертания. — Сюда, сюда и вот сюда. Справитесь? С собой возьмёте фотографа. Выполняйте все его указания. Возвращаться будете вот на этот мыс. Здесь будет организована стоянка для вашего самолёта. Предупреждая вопросы, сразу скажу, что место для взлёта и посадки там подготовили. Разместитесь там же. Вас встретят. После обеда никуда не уходите, ждите следующих указаний. Вопросы?
— Заправка самолёта?
— Перед вылетом заправят. Всё остальное после посадки.
— Вопросов нет.
— Тогда почему вы ещё здесь?
— Разрешите идти?
— Идите, поручик, идите. Времени мало.
Приёмная, лестница, дежурный, выход, улица. Только тут выдохнул и вдохнул. Суровый мужик этот адмирал. Но как он устал, бедолага, мешки под глазами, и сами глаза это здорово выдают.
Так, в свете новых указаний следует забрать из гостиницы все мои вещи. Вряд ли я сюда вернусь. Сказано же было о размещении рядом с самолётом. Что это может значить? Только то, что летать придётся не просто много, а очень много. Снова весь ресурс мотора выбьют. А новый-то взамен дадут?
Снял охрану, проводил глазами удалявшуюся спину часового и разводящего, быстро переоделся в рабочую одежду. Мундир аккуратно сложил и убрал в полотняный мешок. Мешок убрал в фюзеляж. У меня там ещё на заводе было сделано что-то вроде фанерного ящика для таких вот именно целей. Не все свои вещи я вожу в задней кабине. Там только пулемёты и патронные ящики. Ну и самое необходимое, вроде саквояжа с оставшимися накоплениями и личными вещами. А закрывается мой новый багажный ящик на простую задвижку, вроде того, как оконные рамы закрываются. Это я сам доработал такой запор на заводе. И специальный ключик мне для этого сделали там же. Со стороны ничего не видно, закрывается надёжно, просто так не откроешь. И глаз никому не режет. Так что в этот отсек я и сложил все свои тюки с одеждой и обувью ещё в Пскове. Так и вожу всё своё с собой.
Подъехал вроде бы тот же самый грузовичок. Ну да. И точно так же бочка с бензином в кузове привязана. Заправился, проверил и долил масло до уровня, уселся под крыло в траву. Буду ждать фотографа.
Хорошо, тепло, разморило, даже несколько придремал в теньке. И не услышал, как фотограф подошёл. И машину, на которой его привезли, проворонил. Что-то я здорово расслабился. Это наконец-то меня отпустило после встречи с адмиралом. Хоть какое-то понятие о дальнейших действиях появилось.
Установили и закрепили фотоаппарат в держателе. Расстелили на плоскости карту, обговорили маршрут и порядок съёмки объектов. Развернули самолёт. Привязал пассажира в кабине. Водитель авто провернул винт и отскочил в сторону. Оббежал самолёт и ухватился за хвост. Прогреваю мотор. Газовать не газую, так, самую малость, чтобы не заглох, а то не удержит. Всё, дальше мы сами. Машу рукой водителю и вижу, как он бежит к своему автомобилю.
Увеличиваю обороты, немного проруливаю вперёд. Мотор работает устойчиво, и я устанавливаю максимальный режим. Разгоняемся, и сразу же после взлёта ухожу вправо с набором высоты. Подальше от озера и летающей над ним пернатой живности.
Слишком свежи воспоминания о недавнем попадании в птичью стаю, и нового повторения как-то не хочется.
А над городом приходится повертеться, потому как очень много ворон. Эти птицы сбиваются в огромные стаи. Стоит лишь немного приблизиться, как они разом взмывают в небо всем кагалом с верхушек деревьев. Ор при этом стоит такой, что пробивается через шлем и треск мотора. А ведь они ещё и гадят. Бедные горожане внизу.
Прорвались. Было очень неприятно, страху-то натерпелся по самое не могу. Почему? Потому что дома внизу и люди. Садиться в случае чего некуда, если только на крыши. Чтоб я ещё хоть раз над этим городом пролетел… Да ни в жизнь! Хорошо, что посадка по возвращении будет на мыс…
Море! Раскинулось передо мной во всю свою ширь, берег уплыл назад вместе с его причалами, кораблями, баркасами и лодками. Но и в акватории не пусто. Замерли на воде редкие разнокалиберные силуэты, только по кильватерному следу и можно понять, что они всё-таки движутся. Мелькнула мысль об отсутствии у нас с фотографом спасательных жилетов, заставила поморщиться и пропала. Слишком завораживающие виды внизу. Бог не выдаст, а… Море не съест!
Проходим над строящейся батареей острова Вульф. Красиво. Волны внизу идут ровной гребёнкой, причёсывают поверхность Балтики, белой пеной рисуют чёткие очертания берега. Остров не слишком велик, растительности почти нет. Замечаю внизу начавшуюся при нашем появлении суматоху. Что это они засуетились? Руками машут. Приветствуют, наверное, радуются редкому зрелищу. Хоть какое-то развлечение строителям.
За спиной возится с фотоаппаратом оператор, потом толкает меня в плечо. Оборачиваюсь и вижу поднятый большой палец. Понятно, киваю в ответ головой и доворачиваю самолёт чуть влево. Пару раз качаю крылом островитянам на прощание, и земля уплывает назад. Можно лететь дальше. Чуть меньше сотни километров и будет остров Макилото.
А через минуту стало понятно такое поведение людей на острове. За спиной тяжело и резко бухнул взрыв. Обернулся, закрутил головой. Позади клуб пыли вверх поднимается. Вовремя мы убрались, как раз под нами бы и рвануло, задержись мы над островом на эту самую минуту. И камнями бы побило точно, даже гадать не буду. И ни одна свол… Гм, в штабе не предупредила! Лети, выполни поручение, провези фотографа над строящимися батареями! Вернусь, посмотрю в ясные адмиральские очи.
Бр-р, передёрнул плечами. И что самое поганое, от меня лично здесь ничего не зависело. Просто нам чудом повезло. Ладно, пролетели уже. На земле этот момент с начальством обговорим, чтобы больше не было подобных накладок.
Облаков почти нет, набираю высоту полтора километра по альтиметру и держу приблизительный курс. Обязательно нужно будет решить вопрос с компасом. И с жилетами. Судя по всему, над морем теперь придётся летать часто.
Болтанки нет, под нами далеко внизу серо-зелёная вода. Даже больших кораблей нет. Редко-редко какой-нибудь невеликий баркас внизу проплывёт. Скучно. Как в патоке висим, неинтересно. Хоть бы облака появились, что ли. Даже в дрёму тянет. Скоро впереди показывается тёмная кромка противоположного берега, и я встряхиваюсь. Чуть не заснул от этакой монотонности. А здесь я ещё не летал, здесь мне всё интересно.
При подлёте к суше сверяюсь с картой. Нужная гряда островов находится чуть правее, и я ложусь в плавный разворот со снижением. Определился с местом.
Вот и будущие батареи. Именно их и нужно сфотографировать. Виражу над островом на высоте ста метров. Отлично вижу, как копошащиеся внизу букашки задирают головы и машут нам руками. Э-э, нет, не нравится мне этот энтузиазм. Неужели и здесь что-то взрывать собираются? Оборачиваюсь к пассажиру и вижу точно такую же тревогу в его глазах. Внимательно смотрю вниз и успокаиваюсь. На этот раз нас просто приветствуют. Потому как люди внизу никуда не прячутся, а продолжают находиться на своих рабочих местах. Летим над островом, кружимся в вираже. В голову приходит отчётливое, откуда-то из глубин памяти вынырнувшее воспоминание. Это они сейчас такие добрые, а вот спустя некоторое время после начала боевых действий будут стараться ссадить на землю любой аэроплан. По прилёте нужно будет обязательно озаботиться этой проблемой и найти нужную краску с кистями. Нарисую-ка я снизу на крыльях опознавательные знаки принадлежности к русской армии. Или найду того, кто мне их нарисует. Глядишь, и поможет. А то ещё пульнёт кто-нибудь по мне с испуга. Хватает у нас всяких умельцев.
На обратном пути покружили над островом Нарген. Масштаб задуманных на нём работ впечатляет. Муравейник внизу, одним словом. Дождался уже привычного толчка в плечо, краем глаза увидел знакомый одобрительный жест и развернулся на город. Куда там я должен был садиться?
Набрал высоту, чтобы всё было видно, и сразу же нашёл нужное место. Да и как его было не найти, если на самом мысу чётко была видна посадочная полоса. Даже оконтуренная буйками.
Зашёл на посадку в створ полосы с моря, снизился и над входными буйками начал выравнивание. Ветер в спину, но слабый, ничего страшного, длины полосы хватит за глаза. Но всё равно немного придавливаю аппарат к земле и притираю его с меньшим посадочным углом. Скорость высоковата, какие три точки? Закрываю топливный кран и выключаю двигатель, самолёт начинает замедляться и мягко опускает хвост. Останавливаюсь, прокатившись чуть больше половины полосы.
Расстёгиваю пряжку шлема, стаскиваю его с головы и кладу на колени. Непростой полёт получился. Но анализировать и разбираться чуть позже буду, а пока… Кто тут нас встречать должен? Что-то никого я не наблюдаю поблизости!

Два дня пролетели в одно мгновение. В беготне и хлопотах. Обустраивался, налаживал быт, отчитывался и согласовывал будущие потребности и расходы, выклянчивал у отмахивающегося от меня начальства необходимое оборудование. Как-то само собой вышло, что я оказался благодаря покровительству командующего самой главной шишкой на этом новом аэродроме.
Самолётов здесь, кроме моего «Ньюпора», пока ещё не было, а небольшой штат роты воздухоплавателей не в счёт. Ну куда им со своими шарами против самолётов? Хотя за эти дни переправили сюда все их мастерские. А к окончанию второго дня на полуостров начали перелетать и самолёты из Либавы. А зачем им там оставаться? Всё равно завтра будет объявлена вой на, а уже послезавтра немецкие крейсера обстреляют город. Так что нечего им там пропадать, а здесь работы на всех хватит. Я вон пока чудом отбиваюсь от возросших после первого своего вылета на фотографирование новых заданий. Комендант Наргена меня вообще замордовал. Я от этого полковника, как чёрт от ладана, прячусь. Сфотографировали один раз и довольно. Ладно бы через неделю или месяц летать, а то ему каждый день хочется новые фотографии делать, контролировать таким образом стройку. Обойдётся, у меня ресурс мотора не резиновый.
А с перегонкой самолётов из Либавы полностью моя идея. Сначала адмиралу подкинул эту идею, но взаимопонимания не нашёл. Но зато он перенаправил меня к начальнику оперативного отдела штаба. И уже в разговоре с Колчаком (да, тем самым) я выложился полностью, но убедил Александра Васильевича в необходимости срочной, скорейшей передислокации Либавской авиароты. Так что это моя личная заслуга, как ни крути. Которая пока всем нам ничего, кроме лишней головной боли, не принесла. Ничего, боль быстро пройдёт, а лишние самолёты в Ревеле не помешают. Будет теперь кому летать на фотографирование.
Зато новый аэродром полностью подготовлен. Вчера, на исходе второго дня всем нам было не до церемоний из-за валом навалившихся хлопот, а потом, после короткой и почти бессонной и такой же хлопотной, как день, ночи наконец-то наступило сегодня. И слава богу! Потому как я с радостью и облегчением сегодня передам бразды правления новым авиаотрядом либавскому командиру. Пусть рулит. А я так и останусь в личном подчинении адмиралу и буду действовать по его и своему плану.
И, самое главное, сегодня начнётся война. Готов ли я к ней? Готов, само собой разумеется, насколько вообще можно быть готовым к войне. Даже пулемёты вчера были установлены, несмотря на всё сопротивление окружающего меня маленького и большого начальства. Не понимаю. Стройка вокруг, работы у всех должно быть немерено, а они вокруг чередой ходят, любопытствуют. Ещё и отобрать хотели, черти, моё личное имущество, пришлось на Эссена ссылаться. Только тогда и удалось окончательно отбиться от всех любопытствующих. Больше не приставали. Видимо, слух быстро в порту разлетелся. Но недоброжелателей я на этом деле заимел — не счесть. Наверняка. Да и ладно, скоро все позатыкаются.
Установили мне и новый компас. Теперь у меня ещё один прибор в кабине, в дополнение к высотомеру. Растём. Рацию бы ещё для связи, и было бы вообще хорошо. Но нет ее. Зато вчера же заказал и быстро получил в механических мастерских несколько тонкостенных пеналов для донесений. Буду в эти пеналы свои писульки вкладывать и за борт сбрасывать. Да сразу же к пеналам красные ленты привязал, чтобы лучше видно было. Правда, для быстрейшего выполнения заказа одних денег оказалось мало, пришлось воспользоваться высоким покровительством. И всё равно словам не поверили, пришлось добывать нужную бумажку с печатью. Добыл, через Александра Васильевича. Но взамен пришлось кратко рассказывать, для чего мне всё это нужно. И даже на бумаге рисовать, чтобы более доходчиво было. Вот тут и понял, что мой собеседник по праву занимает высокий пост и голову действительно имеет светлую и умную. Подсказал мне одну мудрую идею и тоже поспособствовал быстрейшему претворению оной в жизнь. С его подачи оба моих заказа обещали выполнить за день и ночь. Со вторым заказом, правда, пришлось мастерам чуть больше повозиться. Но к сегодняшнему дню должны были всё сделать. По крайней мере, обещали. Посмотрим…
Перелетевшие из Либавы лётчики держатся обособленно от меня, но мне другого и не нужно. Я сам по себе. И живу в отдельном помещении. Здесь у нас что-то вроде небольшого барака для лётного состава. Приземистое сооружение с длинным коридором посередине. В этот коридор и выходят двери всех наших комнат. Все удобства в конце коридора. Нет ни ванны, ни душа, аскетичные условия, но мне не привыкать, я и не такое видел. А вот остальные ворчат. Голубая кровь. Это они ещё в палатках не жили, как живут сейчас механики и приданные нам нижние чины. Да ещё и кухня у нас хоть и отдельная, но пока почти полевая. Приданный отряду повар готовит еду под наскоро поставленным навесом. Тут же осуществляется и приём пищи, на сколоченных из досок столах. Пока так. Но фундамент под столовую залили. В общем, всё вокруг крутится с неимоверной скоростью. Даже непривычно. Единственное, непонятно некоторое количество постоянно присутствующих любопытных вокруг наших самолётов. Получается, не все постоянно делом заняты, если кое у кого находится время на развлечения. По-другому я такой интерес не могу, да и не хочу объяснять.
Пользуясь протекцией, наконец-то выпросил для себя стрелка-наблюдателя. У начальника штаба. Так думаю, что удалось мне это лишь потому, что ему захотелось побыстрее избавиться от меня. Зато как быстро всё получилось. Одно поднятие телефонной трубки, и я уже бодро топаю в сторону кабинета штаб-офицера при коменданте крепости. Именно этому старшему лейтенанту и было поручено подыскать мне необходимого человека. И он с этим делом быстро справился. Вот что значит, когда человек на своём месте. Бросил клич среди определённых подразделений, озвучил нужные критерии, и появились добровольцы. Пусть их оказалось немного, но хоть появился выбор. Да хоть кто-то появился! Дальше уже я сам должен был разбираться. И ничего в этом деле нет лучше, чем личная доверительная беседа. Как он мне сказал, когда выслушал мои пожелания?
— Это вам не среди моряков искать нужно. Пожалуй, есть у меня одна идея…
Таким вот образом и объявился у меня второй член экипажа. Стрелковые навыки нового летнаба мы сразу же проверили на стрельбище за городом. Постреляли из винтовки и пулемёта. Пришлось пожертвовать некоторым количеством боеприпасов. Но дело того стоило. Осталось проверить кандидата в воздухе. А вдруг он высоты боится? Или укачает в полёте моего будущего стрелка?
Уже под самый закат взлетели, ушли за острова и отстреляли несколько магазинов по волнам. Пустое расходование боеприпасов? Ничего подобного! Отрабатывание должных навыков и проверка на «вшивость». Ладно первый пулемёт в кабине находится. А тот, который установлен над крылом? Чтобы его перезарядить, а потом и стрелять, необходимо встать на ноги.
А теперь представьте себе. Самолёт-то находится в полёте. Встречный ветер бьёт в лицо и норовит вытолкнуть из кабины. Ладно, когда самолёт летит по прямой, а если он в этот момент маневрирует? Можно ведь запросто вывалиться. Именно поэтому я и настаивал на приобретении двух парашютов. И когда Остроумов с ними объявится? Надеюсь, слово своё он сдержит и привезёт обещанное. А пока мы крепко привязываем ремнями стрелка к сиденью. Ещё на земле их отрегулировали таким образом, чтобы при вставании они не болтались свободно, а держали тушку внатяг.
Садились после тренировочных стрельб уже в сумерках. Город скрылся в тени, а здесь, на открытом месте, на удивление было всё ещё светло. Почти. По крайней мере, сели без проблем. Что особо радует, это возможность заходить на посадку с моря. Так и не возникло у меня больше никакого желания летать над городскими улочками под воронье сопровождение.
После посадки опасался остаться без стрелка, но неожиданно новому кандидату понравилось такое приключение. Море восторга и просто светящиеся счастьем глаза. Что же, будем знакомиться дальше.
Мой новый член экипажа из казаков. Наверное, отсюда и его некоторая безбашенность, авантюризм, умение обращаться с оружием. И неплохо так обращаться. Очень интересны причины, по которым он согласился сменить свою лошадь на аэроплан:
— Я ведь своего потолка по службе уже достиг. Прекрасно понимаю, что выше головы не прыгну. А здесь что-то новое, да ещё не каждому доступное. Может быть, прорвусь выше. А что? Вдруг повезёт? — выкладывает мне вахмистр свои побудительные мотивы. И я его прекрасно понимаю. И одобряю этот поступок. Только не из рядовых он казаков. Речь выдаёт явную образованность. Слишком по-городскому разговаривает. Нет, изредка проскакивают непонятные мне словечки, но скорее всего он их специально вставляет, для большей достоверности предлагаемого образа, так сказать. Да и ладно, лишь бы он не из этих был, не из революционеров. Присмотрюсь.
А побудительные мотивы вахмистра горячо одобрил и даже уточнил, что скоро просыпется на наш экипаж дождь из наград. А как иначе? Больше нигде и ни у кого на Балтике, да и не только, нет такого подготовленного к войне аэроплана. Так что за наградами дело не встанет. Хоть мы и не из-за них служим, но и не откажемся, если вручать будут. А что будут, в этом я уверен.
Даже кое-какие предпосылки к таким мыслям у меня имеются. Уже хотя бы то, что я в личное распоряжение адмирала направлен. Но тут, если честно сказать, у адмирала-то и выбора особого не было. Лётчиков-то на Балтике можно на пальцах пересчитать. Утрирую, конечно, но ведь их действительно мало. А тут я весь из себя такой умелый, с длительными успешными перелётами, с навыками в воздушной разведке, со всеми своими новшествами, о которых наверняка все кому нужно знают. Осталось только на практике всё это подтвердить. И подтвердим! Особенно теперь, когда у меня появился стрелок-наблюдатель. А я его ещё фотографированию обучу. Может быть, стоит и сам аппарат прикупить? Или нет, погожу с этим. Нечего свои оставшиеся сбережения растрынкивать, самому пригодятся. Попробую так выбить. А то вчера опять пришлось расстаться с энным количеством денежных знаков. Благодаря своевременной подсказке Александра Васильевича. Немного жалко, но дело нужное и траты того стоят. Особенно, если в результате успех будет. Это я второй свой заказ имею в виду. Намедни в мастерских в дополнение к пеналам заказал десяток пустых металлических болванок по моим чертежам. Задумал я бомбами обзавестись, вдруг да пригодится. Обещали выточить через денёк. Там же и механическую часть взрывателей сделают. А дальше придётся к минёрам идти, снаряжать и взрыватели, и сами болванки. Снова придётся деньги выкладывать из собственного кармана. Для страны же стараюсь, не для себя, хотя и для себя в том числе, что уж себя-то обманывать, а деньги приходится выкладывать личные, потом и кровью добытые. Несправедливо…

Знал же, что война обязательно начнётся, ждал этого, хотя в глубине души и надеялся, что здесь течение истории пойдёт по другому руслу, но… Не срослось. Всё пошло, как и ожидалось, по проторенной дорожке. Война началась, но как-то обыденно и тихо, словно между прочим. Мол, а вот и я, дождались? Встречайте. И меня сразу же вызвали в штаб.
Народ вокруг вроде бы как и пришибленный неожиданной вестью, но и одновременно вроде бы как несколько перевозбуждённый. Скоро понял причину такого перевозбуждения. Командующий отметился, выступил с обращением к личному составу, поздравил подчинённых с началом боевых действий. Праздник у него, понимаете. Но и понять адмирала можно. Сколько он со своими личными инициативами по лезвию ходил.
Шушукаются офицеры в коридорах между собой, вполголоса что-то горячо обсуждают. Скорую победу, наверное. Ну-ну.
На удивление в пустой приёмной меня не задержали ни на секунду, сразу же проводили в кабинет. Адмирал выглядит бодро, вид имеет такой, словно с плеч у него гора свалилась. Да оно и понятно. Оказался победителем в этой непростой ситуации. Он же на свой страх и риск приказал минировать подходы к Финскому заливу. И оказался полностью прав. Что он говорит-то?
Надо бы послушать, а то я что-то слишком размышлениями и анализом окружающей ситуации увлёкся…
— Поручик, мы с вами оказались полностью правы в наших предположениях о скорой войне. Да, я помню тот наш разговор в Адмиралтействе. Именно благодаря ему вы и оказались в моём распоряжении. И я рад, что не ошибся тогда в выборе. Пока вы показали себя достойно. Служите и действуйте дальше в таком же духе. И да, примите мои поздравления с началом боевых действий. Теперь к делу. Мне доложили, что аэроплан вы полностью переоборудовали? Это так?
— Так точно, ваше превосходительство. Установили компас, пулемёты, спасательные жилеты получили.
— Да, про пулемёты я тоже знаю. Посмотрим, правы ли вы в своих предположениях. Впрочем, пока серьёзных ошибок вы не допускали. Постарайтесь и дальше не допускать. Теперь слушайте задачу. Вам немедленно надлежит вылететь на Моон. Сядете в Куйвасте. Они вас ждут. Заправитесь там же. Дальше разведка в сторону Либавы и южнее. Почему, думаю, и сами догадываетесь. Связь со мной лично будете держать через базу в Куйвасте. Вопросы? Нет? Всё, поручик, ступайте, не тяните. Все необходимые документы получите у адъютанта.
За размышлениями не заметил, как добрался до расположения. О каких это ошибках он мне говорил? Всё вспомнил, всё произошедшее со мной за это время в уме перебрал, но ничего крамольного в голову не пришло. Для красного словца сказал? А-а, какая мне к чертям разница! Я, вон, целую либавскую роту сюда перетащил. Одно это дело на Высшем суде зачтётся…
В комнате нетерпеливо переминался с ноги на ногу вахмистр. Жилого места в нашем бараке мало, пришлось выделить ему угол в своей комнатёнке, потесниться. Живём, словно на складе. Вещи свои я с самолёта сюда перетащил, да и у моего стрелка порядочно личного имущества накопилось. Придётся всё здесь оставлять, наверняка же вернёмся. Да и нам отныне за каждый фунт взлётного веса бороться придётся.
— Собираемся, Михаил Иванович. Получена задача перелететь в Куйваст. Там дозаправиться и провести воздушную разведку южнее Либавы. Вылетаем по готовности. Вещи оставляем здесь. С собой берём мыльно-рыльные. И всё.
— Магазины к пулемётам все забираем?
— Ты их все снарядил? Тогда все.
— Патроны взять?
— Нет, не нужно. Если что, неужели мы на месте патроны не найдём? Давай на самолёт, и просьба к тебе будет. Прихвати с собой мой саквояжик. А я в мастерские и к минёрам. Может, что и сделали из моего заказа. С собой заберём, если готово.
Выложил маузер, мне и одного браунинга хватит. Да ещё и штатный наган в кобуре имеется. Пакет с документами в саквояж сунул, щёлкнул замками, передал в руки товарищу. А как иначе? Отныне он для меня боевой товарищ. Пусть мы вместе и немного пока времени провели, но гнильца бы сразу была видна. А здесь я ничего плохого в человеке не вижу. Чувствую, кажется угадал я с напарником, повезло мне с выбором. Поэтому и доверил ему свой драгоценный саквояж. Что в нём, он знает. Это я специально сразу же ввёл его в курс дела. И реакцию на это известие очень внимательно отследил. Не загорелись алчным огнём глаза вахмистра, к моему полному удовлетворению. Заглянул внутрь одним глазом, хмыкнул одобрительно и забыл. И я точно уверен, что он действительно забыл. Внутри меня сразу появилось это знание. И на «ты» мы с ним быстро перешли. То есть я быстро перешёл, а у Михаила пока проблемы с этим. Но ничего, привыкнет. Теперь мы с ним одной верёвочкой связаны.
На выходе разбежались в разные стороны. Михаил Иванович к самолёту, готовить его к вылету, а я в мастерские, благо всё рядом. Относительно, конечно, рядом, но всё же не так и далеко.
За самолёт спокоен. Лишнего ничего мой стрелок с ним не сделает, мы это обговаривали — будет заниматься обустройством своей кабины. Уложит в бортовую сумку магазины к пулемётам, проверит механизм крепления и сброса бомб. И будет ждать моего возвращения.
К сожалению, мой заказ в полном объёме не выполнили. Готовыми оказались всего лишь две болванки. Их уже передали в минно-взрывную группу. Остальные в процессе работы.
— Уговор был к вечеру. Вот тогда и приходите. Да не к нам, а к минёрам. Так же договаривались?
Инженер смотрит на меня уставшими глазами. Да, работы в цехах много, станки не простаивают. Вокруг грохот работающих механизмов стоит, рабочие что-то точат, сверлят, варят. Ладно, не буду отрывать человека от дела. Главное, что заказ мой выполняется в срок. А то, что мне немного не повезло, значит, судьба такая. В следующий раз всё заберу. Так и сказал. Распрощался и вышел наружу. Теперь к минёрам. Надеюсь, хоть эти две болванки они успели снарядить?
Успели. Повезло мне. Даже дали сумку брезентовую для переноски взрывоопасных гостинцев. С возвратом, само собой, но и на том спасибо. Тащу свою ношу, потею, по лицу капли пота скатываются. Ох, тяжело. Зря говорят, что своя ноша не тянет. Тянет, ещё как тянет. Это только первая сотня метров легко далась, а вторая все руки оттянула. Неужели оно мне всё нужно? И тут же приходит чёткое осознание: «Нужно».
Терплю, с плеча на плечо плотную торбу перебрасываю. В следующий раз лучше какую-нибудь тележку возьму или грузовик выпрошу. Всё-таки два пуда на одном боку здорово плечо оттягивают, а на другом небольшим противовесом отдельно взрыватели в кармане. Вид у меня ещё тот, встречные косятся с удивлением, но ничего не говорят. Моего решительного и злого вида опасаются, судя по всему. Морда красная, мокрая, как и китель на спине, глазищи из-под бровей так и зыркают. Кто в здравом уме рискнёт с глупостями приставать? Никто.
— Михаил Иванович, прими, — передаю сумку подскочившему вахмистру, снимаю фуражку и использую её вместо веера. — Да осторожнее, бомбы там.
Присаживаюсь на колесо, вытягиваю вперёд подрагивающие ноги. Да, батенька, совсем ты ослабел. А ведь слово себе давал, обещался каждый день физическими упражнениями заниматься, бегать по утрам. И где эти обещания? Забыл?
— Ох ты! — ахает Лебедев и чудом удерживает в руках тяжёлую сумку.
— Да не бойся ты так, они пока без взрывателей. Сейчас немного остыну и начнём укладывать наш багаж.
Белёсый испуг тает, уходит из глаз вахмистра. Осторожно опускает сумку прямо на землю под фюзеляжем, заглядывает внутрь:
— Это они и есть? А я думал, что… Да какие же это бомбы? Болванки железные.
— Они и есть. Привыкай, отныне часто их будешь видеть и применять. По противнику, само собой. Так, — поднялся на ноги, вернул фуражку на законное место, сбил двумя пальцами на затылок. — Отдохнул, давай укладываться. Неси сюда всё, что приготовил.
— А что всё? У меня только мешок полупустой и больше ничего. Ну и саквояж ваш.
Ладно. Откидываю вниз дверку багажного люка, заглядываю внутрь. Кроме плотного брезентового свёртка там у меня только остаток рыболовной сетки должен лежать.
Подготавливаю ложе для одной бомбы, достаю и укладываю её на брезент. С одной стороны подпираю саквояжем, с другой вещмешком. И вытаскиваю из сумки вторую болванку. Сверху накрываю груз спасжилетами. Мы пока без них обойдёмся. Всё равно нам почти всё время над сушей лететь. Вахмистр хоть и держится рядом, но некоторая нервозность в его поведении чувствуется. Ничего, привыкнет. Народ нашими сборами заинтересовался, ближе подтянулся. Болванки с ребристыми стабилизаторами увидели, загудели между собой. Пусть гудят, обсуждают. Всё на пользу пойдёт.
Так, можно запирать отсек. Взрыватели отдельно полетят. Со мной.
Осматриваю самолёт, проверяю бензин и масло. Заглядываю в заднюю кабину, проверяю наличие снаряженных магазинов к пулемётам в брезентовой сумке на борту. Оборачиваюсь к Михаилу. Он так и ходит за мной хвостиком, любопытствует, смотрит внимательно.
— В пулемётах магазины снаряженные?
— Так точно! — вытягивается в струнку вахмистр.
— Это хорошо, это правильно, — и я заканчиваю на этом предполётный осмотр.
Занимаем рабочие места, готовимся к взлёту и пристёгиваемся. Подскочившие механики помогают с запуском, придерживают аппарат за крылья. Прогреваю мотор. Взлётный вес большой, железа много, поэтому спешить ни к чему.
Даю отмашку на уборку колодок из-под колёс, а затем и на взлёт. Народ отпускает крылья и разбегается в стороны. Вывожу двигатель на максимальные обороты и начинаю разбег.
Аппарат тяжело трогается, словно утка, несколько раз переваливается с крыла на крыло. Десять метров, двадцать, на педалях появляется усилие, самолёт начинает слушаться руля направления, пропадает боковая раскачка. Это крылья начинают опираться на воздух.
Выравниваю линию разбега, мягко отпускаю ручку, придерживаю её кончиками пальцев. Скорость растёт, потихоньку отдаю её от себя и задираю хвост. Ф-фух, другое дело. Горизонт всплывает из-под носа, и теперь хорошо видно, куда я разбегаюсь. Колёса на короткое время отрываются от земли на неровностях грунта, стукаются раз, другой и наконец-то окончательно зависают в воздухе.
Думал, разбегаться буду дольше. Всё-таки полный экипаж, плюс дополнительное железо на борту, а оторвались почти как всегда, на середине полосы. Так что есть ещё запас, есть. Значит, можно и больше бомб на борт брать. Погоди, а почему я решил, что у нас появилось дополнительное железо на борту? Ведь пулемёты я всё время с собой так и возил. Просто сейчас они место поменяли. И всё. А вес прибавился только за счёт двух бомб. Да и то незначительно. Патронные ящики-то мы оставили. Так что лопухнулся я в расчётах, к своему стыду. Слишком заумничал. Проще нужно быть, проще. Одно меня извиняет — замотался сильно. Потому и ошибся.
Тяну ручку на себя, и морские волны уходят вниз. Можно разворачиваться влево и становиться на заданный курс с набором высоты. Заберусь на километр, так и пойду.

Глава 13

В Куйвасте садился на уже знакомую дорогу. Перелёт прошёл спокойно, немного поболтало над побережьем, но в пределах допустимого. Перед посадкой сделали большой круг над островами, обозначили, так сказать, своё присутствие. Ну и осмотрелись, куда же без этого.
Пока отруливали на знакомую площадку, пока выполняли послеполётный осмотр, проверяли груз в багажном отсеке, подоспели моряки. Как раз к этому времени и Михаил свои восторги поумерил. У него после каждого полёта море эмоций и впечатлений. Словно дитё малое. Мне тоже летать очень нравится, но я же не прыгаю от восторга после каждой посадки. А тут… Глаза сияют, на лице улыбка до ушей, словоизлияниями замучил. В ладоши бы ещё похлопал. И ведь не скажешь ему ничего, потому как нельзя губить такие светлые чувства. Ничего, потерплю, скоро привыкнет, восторги поутихнут, поймёт, что это просто работа такая…
Спохватился. Что это я словно старый дед разбурчался? Завидно стало? Вспомни, как сам первым полётам радовался, как душа в небе пела. Забыл? Нет, не забыл, такое не забывается. А душа… Она и сейчас поёт, снова и снова. Как только колёса от земли отрываются. Но я свои восторги при себе держу, наружу они у меня не выплёскиваются. Опыт, знаете. Опыт.
О, так это мои старые знакомые объявились. Те самые, что и в прошлый раз нас встречали. Узнаю. Поприветствовали друг друга, сразу определились с дальнейшими действиями. Война войной, а обед по распорядку.
Морячки взяли самолёт под охрану, а нас, как и в прошлый раз, дружной толпой сопроводили в порт и переправили на корабль. Ну а там всё пошло по уже знакомому сценарию. Приём пищи, обязательные новости из Ревеля, разговоры о наступившей войне и так далее. Приёму пищи мы уделили особое внимание, новостями я всех присутствующих особо порадовать не смог, потому как далёк от светской и штабной жизни, от разговоров о войне самоустранился. Лучше послушаю, что люди в погонах говорят.
Затронули и применение авиации в войне. Ладно, про боевое применение пока никто ничего не знает, но хотя бы значимость и важность разведки с воздуха должны понимать? Как же… Ни-че-го! Не нужна она никому сейчас. По большому счёту здесь никто пока не понимает её преимуществ. Вроде бы как на словах признают полезность, но в глубине глаз вижу большие сомнения и скепсис. Даже спорить не стал, жизнь покажет. Главное, командующий это понимает. А за ним и до остальных дойдёт. Война быстро мозги на место ставит.
Либаву же завтра вроде бы как собираются обстреливать? Вот завтра с утра пораньше и вылечу, попробую обнаружить те крейсера. А дальше по обстановке начну действовать. Потому как есть у меня ощущение, что не скоро ещё появится крепкое взаимодействие между флотом и авиацией. Попробую, конечно, это дело ускорить, но тут уж как получится. Начнём с малого. Докажем свою полезность.
Посидел, послушал разговоры, устал. Словно в кинотеатре сижу и старый фильм смотрю. Тут как-то удивительно к месту воспоминания накатили о когда-то прочитанном. Еле удержался от смеха. С трудом сохранил прежнее выражение лица. Осталось лишь гитару взять в руки да что-нибудь сбацать из репертуара своего времени. Бред полный. Делом надо завоёвывать авторитет.
Однако хватит пустой болтовни, пора и делом заняться. Да, и обязательно доложить адмиралу о благополучном прибытии в заданный район. Посмотрим, что он мне ответит. Где тут радиотелеграф? Разрешение только не забыть получить на его посещение…
Насилу отбились от настойчивого предложения разместиться на постой в экипаже. Что в общем-то удивительно для моряков. Обычно они к сухопутным относятся с неким пренебрежением, а тут даже кубрик отдельный выделили. Ладно, спишем это на высокое покровительство в лице адмирала. И вежливо откажемся от приглашения. Мы уж лучше под самолётом переночуем. Завтра вставать ни свет ни заря, поэтому лучше так. А спать можно и на сене, на свежем, так сказать, напоенном ароматом скошенных трав воздухе под сверкающим серебряным покрывалом звёздного августовского неба. А красиво завернул…
Интересно, что морячки о нас после такого отказа подумали? Мол, снова авиаторы выделываются? Ну и ладно, какая мне разница, что там кто-то подумал. Главное, бензин сразу же подвезли, а всё остальное пустое. Да, забыл. Корзину с провизией нам собрали. Вот за эту заботу честь им и хвала. Так что и поужинали мы в поле и чуть позже позавтракали. Но, если честно сказать, горяченького чая в это промозглое утро очень не хватает. Бр-р, дрожь от холодной росы до самых костей пробирает. Даже в кожанке прохладно. А выспались на удивление хорошо, сам не ожидал. Под неумолчное стрекотание кузнечиков, под еле слышный малиновый перезвон корабельных рынд…
Взлетели, когда в серых предрассветных сумерках уже можно было разобрать впереди тёмные кроны деревьев. Запустили мотор, прогрели, вырулили на дорогу, наверняка разбудив рёвом двигателя всех окрестных жителей. Интересно было по траве рулить. Выпавшая под утро обильная роса словно серебром разукрасила поле. И мы в это серебро словно вплываем, режем его колёсами, будоражим позади ветром от работающего винта, оставляем за хвостом тёмную, даже почти что чёрную, совсем не зелёную полосу.
А холодно. Даже уже не прохладно. Встречным напором ветра последнее тепло выдувает. Руки в перчатках замёрзли, ноги заледенели. Надо было вот для подобных ранних вылетов тёплую обувку надевать. Есть же она у меня! Я же ещё в Пскове озаботился приобретением нужной. И кожаная курточка абсолютно от холода не спасает. Скорее бы солнышко встало.
В задней кабине мой стрелок скрючился, совсем вниз сполз. Это я обернулся полюбопытствовать, как он там себя чувствует. Тоже замерзает. Вот же чёрт. О себе подумал, а о своём подчинённом нет. Зарубку себе в голове делаю, поперёк лба, по старому шраму. Сразу же по возвращении в Ревель обязательно выбью или выпрошу у адмирала необходимое тёплое вещевое имущество. А что? К кому мне ещё обращаться? Пусть распорядится соответствующим образом, коли уж я под его личным подчинением нахожусь. Сам же сказал мне об этом.
Вот и долгожданное солнышко за спиной показалось. Выкатилось из-за горизонта, окрасило самолёт и редкие облака над головой оранжево-розовым. А внизу ещё темно, земля под колёсами чёрная, лишь море справа чуть светлеет.
Либаву прошли немного в стороне. Понаблюдали нездоровое шевеление кораблей в порту и полетели дальше вдоль побережья. Минут через тридцать правым разворотом на девяносто градусов ушли в море и ещё столько же времени пролетели по прямой. Никого вокруг. Море пустое, даже рыбаков не видно, не говоря уже о транспортниках. Выжидают, что ли, что начало войны покажет?
Напоследок в четыре глаза с помощью оптики осмотрели горизонт и развернулись в сторону дома. На Моон, что будет вернее. И снова Либава осталась с правой стороны, только на этот раз никакого движения на рейде уже не было. И вообще никого не было. А в самом городе даже печи не дымили. Гнетущее чувство оставила Либава…
Обедали у моряков. Флотские снова показали себя во всей красе, порадовали своим знаменитым гостеприимством. Но задерживаться в кают-компании не стали, у нас сегодня ещё один обязательный вылет. И к нему нужно подготовиться, подвесить бомбы, проверить механизм сброса, потренировать Михаила, и перед самим вылетом ввернуть взрыватели. Не забыть бы это сделать! Да ладно, это я для красного словца так говорю, на самом деле у меня все мысли только об этих взрывателях и о предстоящей нам работе. Получится ли у меня сброс? Попаду ли в цель? Сработают ли мои бомбы? Что цель вечером подойдёт к городу и будет его обстреливать, я уверен, этот момент прекрасно запомнил почему-то.
Хорошо понимаю, что я со своими двумя бомбами и пулемётами против бронированных крейсеров словно Моська, да даже не Моська, а мышь серая против слона. Но всё равно полечу, потому как безнаказанно расстреливающие город немцы обязательно должны хоть какую-то ответку получить. Иначе я себе не прощу бездействия. На душе погано. Ведь и сообщить ничего никому не могу о предстоящем обстреле, потому как не объясню это своё знание. Посмеются над моими предсказаниями, и всё. Сам попробую повоевать. Но на всякий случай пишу коротенькое донесение и вкладываю его в пенал. Потом завинчиваю крышечку и задумываюсь. А зачем мне пенал, если я могу сесть и лично предупредить гарнизон о возможной атаке? Почему я сразу не подумал о такой возможности? Сработал старый стереотип? Тогда, получается, взрыватели можно пока не вкручивать и бомбы не подвешивать? Сделаем это там, на месте? Решено, так и поступим! А ещё можно сразу предупредить командование о подходе кораблей противника. Нет, нельзя так делать! Вдруг в этой действительности всё пойдёт по-другому сценарию? И я ошибусь в своих утверждениях? Пока лично не увижу немецкие крейсеры на подходе, никаких извещений!
Даже легче стало на душе после окончательного принятия решения. Все сомнения пропали. А немцам мы сегодня покажем, кто из нас Моська или мышь. А мышей даже слоны боятся.
Заправились под горловину, загрузили в багажный отсек несколько банок с бензином, потому как вряд ли нас кто-то будет заправлять в Либаве. Ещё разок потренировались с Михаилом в сбросе бомб по моей команде и по окончанию тренажа убрали наши тяжеленные подарочки к банкам с бензином. Только постарались всеми возможными способами их друг от друга изолировать. Понимаю, что зря опасаюсь, но ничего поделать с собой не могу, да и не хочу, если честно. Вдруг какая искра образуется? Лучше уж перестраховаться в таком деле.
До ужина времени много, а вылетать без припасов нельзя. Поэтому отсылаю Михаила к морякам. Пусть прихватит пару буханок хлеба с собой, да ещё чего-нибудь, что дадут.
Подходит время вылета. В голове у меня уже весь маршрут рассчитан. С промежуточной посадкой в Либаве. На подвеску бомб определил полчаса. Должны уложиться. И ещё полчасика на всякий случай в запас определил. Не помешает. Даже прикинул, когда приблизительно мы должны подходящие крейсера заметить. Вот сейчас и посмотрим, прав ли я в своих расчётах и предположениях. Лёгкий нервный мандраж присутствует, организм несколько потряхивает, даже зубы немного постукивают. Скорее бы в дело, нет хуже ожидания.
Прощаемся с моряками, ещё раз напоследок уточняем, есть ли у них связь с гарнизоном в Либаве. Пора вылетать.
Маршрут знаком, лечу почти на автомате, голова занята предстоящим. И так кручу, и этак. Вариантов море, мозги плавятся. В конечном итоге на подлёте к Либаве плюю на все свои планы. Буду работать по обстоятельствам. Война точный план покажет. Всё равно всё пойдёт по своему собственному пути, что бы я ни напланировал и как бы ни обдумывал заранее свои действия.
Проходим над портом, внизу несколько кораблей на рейде. А, правильно, они же их затапливать будут, когда крейсера увидят. А немцы вроде бы как должны мины в ответ поставить? Ага, получается, мне до этого и атаковать нельзя? Ладно, посмотрим. Летим дальше, где они? Времени-то уже начало пятого.
После Либавы доворачиваю вправо градусов десять и лечу над морем. Вглядываюсь в горизонт, но никого не вижу. Рано ещё, что ли? Оборачиваюсь назад. Михаил не отрывает бинокля от глаз. Это хорошо, это правильно.
Минутная стрелочка часов движется настолько медленно, что пару раз прикладываю часы к уху, сдвигая шлемофон набок. Хочется убедиться, что они не остановились. Прекрасно понимаю, что за рёвом мотора всё равно ничего не услышу, но всё равно прикладываю. А может быть, она каким-нибудь волшебным образом приклеилась к циферблату? До чего же бредовые мысли приходят мне в голову. Нервы…
Выдерживаю те же полчаса, что и в прошлый раз, увеличиваю курс ещё на десять градусов. Пройдём так минут двадцать. Топлива должно хватить, да и недаром же я некоторый запас с собой прихватил. Сядем в Либаве и дозаправимся. Ну где же эти корабли?!
Снова медленно тянутся минуты. И никого вокруг, пусто в море. Уже собрался разворачиваться, да за спиной закричал Михаил, привлекая моё внимание. И сразу же затарабанил мне рукой по плечу. Оглядываюсь и вижу протянутую чуть влево руку. Это он мне направление указывает. Вглядываюсь. Хоть погода и хорошая, но с нашей высоты видимость километров двадцать, не больше. Что он там увидел? Дымы? Точно, дымы в дымке по горизонту. Успеваю краем сознания отметить свой нечаянный каламбурчик, сгибаю левую руку в локте и протягиваю назад. В ладонь тяжело ложится бинокль, и я всматриваюсь в горизонт. Конкретного ничего не видно, но дым становится гуще. Ну что? Летим дальше? Обязательно! Нужно точно убедиться, что это они идут. Возвращаю бинокль Михаилу и разворачиваюсь на дым, плавно набираю высоту. Близко подходить не будем, дабы не спугнуть. Нам бы только убедиться, что это именно те два долгожданных крейсера. Тут же опомнился и укорил себя мысленно за подобные мысли. Они же стрелять по городу собираются, по людям, а я совпадению событий радуюсь. Вот же…
Да, точно, идут вражины. По плечу хлопает ладонью Михаил. Поворачиваю голову. Это он привстал в своей кабине, правой рукой почему-то мне в плечо вцепился, левой бинокль к лицу прижал. Летим.
— Два корабля! Идут один за другим точно к нам! — орёт над ухом вахмистр и протягивает мне бинокль.
— Сядь на место! — ору в ответ и перехватываю прибор. Убеждаюсь, что моя команда услышана и выполнена, подношу окуляры к глазам. Точно, военные корабли. И ходко так шпарят, носом волны режут, белые буруны так в разные стороны пластами и отваливаются.
Отдаю бинокль и ложусь на обратный курс. Заметили нас или нет? Буду надеяться, что нет. Да если и заметили, то что? Никто своих планов менять не будет, а к авиации у всех пока отношение как к дорогой и бесполезной игрушке.
Тарахтит мотор, несёмся на всех парах в Либаву. Садимся возле самого порта. А где ещё? У фортов? Так всё рядом. Зато здесь тоже есть и военные, и моряки, по идее порядка больше должно быть.
Не успели покинуть самолёт, как нас уже окружила группа встречающих. Лишь бы не затоптали. Ищу глазами старшего офицера и не нахожу. Тут же соображаю, что ему невместно прилюдно своё любопытство проявлять, да и всё равно подчинённые быстро доложат. Поэтому спрыгиваю на землю и представляюсь первому же попавшемуся лейтенанту. Это самый высокий чин оказался из встречающих. Достаю из кармана распоряжение командующего, в котором всем встречным и поперечным приказано оказывать мне возможную и потребную помощь, прошу отвести к начальству. Хорошо всё-таки, что сел именно в этом месте, потому как довольно быстро попадаю в приёмную командира порта.
Адъютант отсекает дверью моё немногочисленное сопровождение и поворачивается ко мне. Молчаливый, но такой понятный вопрос на лице, и я протягиваю в ответ свой вездеход. Так же молча мне указывают на кожаный диван, ждут, когда я присяду. Только после этого офицер скрывается в кабинете. Впрочем, ненадолго. Дверь почти сразу же распахивается, и адъютант так же молча приглашает меня войти характерным жестом. Немой, что ли?
Принимаю приглашение, отказываться не стану, не за этим так сюда торопился. В кабинете находится целый генерал. Ну а чего я ожидал? Чётко докладываю о цели своего прибытия, тут же информирую о результатах воздушной разведки и о предположительном времени подхода кораблей противника.
Одна рука генерала тянется к аппарату, а вторая приказывает мне недвусмысленным жестом выйти вон. Выхожу в приёмную. Понятно, сейчас будут связываться по телеграфу со штабом, уточнять мою личность и полномочия, стоит ли принимать на веру мои слова. Это его дело, а я свою работу выполнил.
Оставляю за спиной ошарашенного моим уходом адъютанта, закрываю за собой дверь. Пусть сами разбираются, а у меня дел впереди немерено.
На улице уже никого нет, всё моё сопровождение разбежалось по своим делам, и я в гордом одиночестве возвращаюсь к самолёту. А вот тут так и продолжает толпиться значительно поредевший народ, и я с полным правом припахиваю парочку наиболее крепких на вид военных чином помладше. А что? Зачем самому тяжести таскать, если вокруг столько добровольной рабочей силы пропадает?
Заправляем самолёт, отдаём самым любопытным пустые жестянки на утилизацию. Проверяю и доливаю масло, а Михаил в это время проверяет пулемёты. Сразу со всех сторон сыплются едкие шуточки. Вахмистр отшучивается, он сейчас находится в своей среде.
Подвешиваем к механизмам сброса по одной бомбе с каждой стороны фюзеляжа, при этом все присутствующие несколько настораживаются. Я осторожно начинаю вкручивать в болванки взрыватели, и в одно мгновение всё ближайшее пространство вокруг самолёта самым волшебным образом оказывается свободным от людей. Ещё бы, я же так подробно рассказываю о своих действиях в этот момент и тут же показываю.
Всё, готово, теперь самое главное никого к ним не подпускать. Подальше от греха. Да дураков вокруг не видно, никто и не приближается. Самые умные вообще по своим внезапно появившимся срочным делам отправились, а за ними и более тугодумные потянулись. Дошло, стало быть, до всех.
Вокруг стало свободно, и поэтому я сразу заметил, как ко мне давешний адъютант торопится.
О, так он ещё и разговаривать умеет? А пыжится-то как, даже покраснел, бедолага. Что шумит-то? Возмущается, что я без разрешения приёмную покинул? А зачем мне его разрешение? Так ему и сказал. А-а, не его разрешение, а генерала? Тому-то что нужно? Всё, что можно было, я рассказал, так зачем мне дальше оставаться и время терять? Его, времени-то, у нас мало, нам лететь скоро. Ещё раз достаю из кармана бумагу адмирала, заставляю адъютанта внимательно её прочитать.
— Приказом его превосходительства мне велено действовать по своему плану. Или вы намерены воспрепятствовать приказу командующего в военное время?
— Но его превосходительство командир порта собирался уточнить у вас кое-что…
Адъютант явно растерялся и не знает, как ему поступить при виде такой бумаги. Он же здесь второе считай лицо после своего начальника и привык ко всеобщему преклонению, а тут какой-то пришлый пехотный, ну пусть не пехотный, а авиационный поручик решается его проигнорировать, да ещё на виду у подчинённых.
А раньше думать нужно было, когда сюда лыжи навострил да взялся мне нотации с красной рожей читать. Но отвечать что-то нужно, незачем его уж совсем позорить. Вдруг пригодится.
— Передайте его превосходительству, что я бы и рад был остаться и ответить на все интересующие его вопросы, но… Видите, на горизонте дымы показались? Это немцы подходят. Мы с вахмистром на своём самолёте намерены вступить в сражение с крейсерами.
— Вы? На этом? — старший лейтенант с недоумением смотрит на наш самолёт, на пулемёты, переводит растерянный взгляд на меня, потом на Лебедева. С усилием берёт себя в руки и наконец-то додумывается просто закончить этот разговор. — Я доложу его превосходительству о ваших намерениях.
— Честь имею, господин старший лейтенант, — козыряю в ответ.
Лейтенант не уходит, мнётся и, явно пересиливая себя, спрашивает:
— Послушайте, неужели вы и впрямь вот на этом собираетесь атаковать немецкие вооружённые корабли?
— Да, собираюсь, — и что я на этого адъютанта взъелся? Потому что он из штабных? Так ведь и я только что с таким удовольствием эту свою бумагу из кармана доставал и наблюдал за сменой эмоций на его лице. Чем я-то от него отличаюсь в таком случае? А он вроде бы даже и ничего. Растерянность-то неприкрытая на лице от нашего предстоящего поступка и интерес самый натуральный, даже явное уважение в глазах читается. Можно тогда и нормально разъяснить. — А почему нет? Вы со своими пушками вряд ли сможете им ответить. А мы хоть парочку вот этих бомб на них сбросим да из пулемёта обстреляем. Вряд ли причиним какой-то серьёзный ущерб, но хотя бы немного напугаем. А то ходят здесь свободно, как у себя дома.
— Я доложу генералу о ваших намерениях, — повторил старший лейтенант. Вытянулся по стойке смирно и отдал мне честь. — Удачи вам, поручик.
Вполне искренне пожелал. Это сразу видно. Понимает, на что мы идём. А неплохой он человек оказался. А это что?
— Скажите, что в порту происходит? — обратил я внимание на странное положение судов на рейде. Да они ещё и как-то сидят в воде слишком низко. Тонут, что ли? Или затапливают их? Зачем? Фарватер закрывают? Ничего из будущего на этот счёт не помню. Да и разве возможно каждую подобную мелочь запомнить?
— Да, командир принял решение затопить на входе в порт все арестованные трофеи.
— Понятно…
Козыряю в ответ и разворачиваюсь к самолёту. Дымы-то и вправду показались. Так что пора осмотреть самолёт перед вылетом, ещё раз убедиться, что всё готово, и… И ждать подхода противника…
Правильно говорят, что самое поганое — это ждать. Ждём и бутерброды жуём, Михаилом нарезанные. Смотрим поочерёдно в бинокль, как подходят немцы к порту, как выстраиваются в линию, как начинают внезапно маневрировать. Интересно, что это вдруг они так засуетились? Жаль, отсюда даже с помощью оптики не видно.
— Мины ставят, — первым догадался Михаил.
— Думаешь? А похоже, похоже… Вполне может быть. Тогда чего мы с тобой ждём? Взлетаем!
У нас всё давно готово. Вахмистр прокрутил винт. Не успевший остыть мотор легко схватился и ровно затарахтел на малых оборотах. Последние любопытные давно и окончательно рассосались сразу же после прибытия немцев, так что мы сейчас здесь находимся в гордом одиночестве. Даже некому винт крутнуть. Жду, пока стрелок займёт своё место в кабине, оборачиваюсь и контролирую положение привязных ремней. Сегодня ему предстоит в первый раз стрелять не по мишеням и морским волнам, а по настоящему живому противнику. Посмотрим, что из этого получится.
— Готов, Миша? — жду ответного кивка головой, смотрю в глаза помощника и не вижу в них страха. — Тогда с Богом! Поехали!
Взлетаем. Выполняю плавный разворот с набором высоты. Нам много не надо — метров сто за глаза будет. Ещё в Ревеле мы с Михаилом несколько раз подробно разбирали наши действия во время бомбометания. Я тщательно растолковал напарнику, как будем прицеливаться, как и по какой команде нужно сбрасывать бомбы. Потом ещё неоднократно отрабатывали порядок его действий при сбросе. Вот сейчас и проверим, чего стоили все наши тренировки.
Жаль, что бомб у нас всего две, маловато для таких целей. Ничего, самое главное сейчас это не облажаться, не опозориться. Ну и хоть какого-то страха на немцев нагнать, само собой. Да, и дай бог, чтобы всё во взрывателях сработало, как рассчитывал. Одно дело, когда в Москве на заводе инженеры этот процесс контролировали, а совсем другое, когда в обычных мастерских простые мастера по моим рисункам бомбы с взрывателями вытачивали да корпуса со стабилизаторами вручную склёпывали.
Вот и немецкие корабли. Со ста метров здоровенные какие! Длинные, серые узкие корпуса. Ближний к нам чуть уже,  четыре трубы небо коптят чёрным дымом. Второй дальше, трёхтрубный, идут оба уступом. И точно, прав был Михаил, мины ставят. За кормой чёрные бочки в море плюхаются. И матросики рядышком на палубах суетятся. Это хорошо! Оборачиваюсь назад и вижу, как Михаил приник к «мадсену». Ах ты! Только не сейчас, сначала мы должны бомбы сбросить. И я кричу:
— Вахмистр, отставить!
Миша поворачивает ко мне голову, и понимание появляется в его глазах. Отлипает от пулемёта. Хорошо, что сразу пришёл в себя, что вспомнил, к чему мы готовились.
Прохожу рядом с кораблями, вижу, как моряки задирают к нам головы, провожают взглядами. Некоторые даже руками машут. Сейчас мы вам помашем. Сверху. От души.
Разворачиваюсь по большому кругу и ещё раз оборачиваюсь к своему стрелку. Нужно же убедиться, что он полностью в порядке и что в этот раз не оплошает. Вижу чуть виноватые и одновременно решительные глаза, фиксирую положение рук Михаила. Сейчас они должны лежать на борту. Именно здесь они и находятся. Господи, пусть всё у нас получится!
Выхожу точно в створ замыкающего крейсера. Держу боевой на корму с минами. Убираю на всякий случай ноги с педалей, корректирую окончательный курс с учётом ветра и выдерживаю высоту. Идём чуть-чуть боком. Догоняем корабль, корма с суетящимся народом оказывается под носом, наклоняю голову и смотрю вниз через борт. Поднимаю левую ладонь, по этой команде Михаил должен положить ладони на механизм сброса.
Пора! Резко бросаю ладонь вниз и чётко чувствую, как вздрагивает самолёт и немного подпрыгивает вверх. Ушли бомбы! Отработал механизм сброса! Теперь бы взрыватели сработали! А я продолжаю выдерживать курс. Пройдём над крейсером, так и окажемся на удобной позиции для обстрела из пулемёта первого корабля. В очередной раз здорово пожалел, что все бомбы в мастерских не успели сделать. Как бы сейчас они мне пригодились…
Тянутся секунды, тянутся. Хоть и ожидал взрыва, а всё равно он оказался полностью неожиданным. Рвануло так, что даже испугался, плечи сжались. Что-то очень уж сильный взрыв. Вцепился в ручку, ноги на педалях, по спине пот течёт, страшно, аж жуть. Взрывная волна догоняет аэроплан, подбрасывает вверх, и мы какое-то время летим горбом вперёд с несколько поднятым хвостом. Кое-как выравниваемся как раз на траверзе первого корабля, и за спиной оживает пулемёт. Не могу удержаться и смотрю вниз. Вижу, как пули лупят по железу, искорки даже отсюда видны. Мой стрелок поправляет прицел, и свинцовая очередь вгрызается в скопление замерших людей на корме. Магазин быстро заканчивается, тарахтение за спиной обрывается. Сейчас перезарядимся и продолжим. Рука валит самолёт в крутой крен, но сразу же спохватываюсь и меняю угол на меньший. Нечего ерундой заниматься. Пусть Михаил магазин меняет в спокойной обстановке. Хотя насчёт спокойной я несколько преувеличил.
Ложусь на обратный курс и с огромным удовлетворением наблюдаю сильный пожар на корме первого крейсера. Дым так и валит.
Снова тарахтит пулемёт за спиной, я боком подхожу ближе к крейсеру. А что они могут сделать нам в ответ?
Ничего. Бортового зенитного оружия пока нет, из своих пушек по нам стрелять не смогут, если только из своего личного оружия? Так пока сообразят. Да и наверняка оно под замком. На моей стороне фактор внезапности. Никто ещё в этом времени не действовал так нагло, не ждут от аэропланов ничего плохого и подобного. То есть не ждали. Теперь будут.
Ого, корма как разворочена. Это что получается, мина какая-нибудь взорвалась? Так это вообще прекрасно! Жаль, фотоаппарата нет, денег пожалел… Сейчас бы как раз и пригодилась сия штуковина! Ладно, пора снова разворачиваться и выполнять очередной проход. Магазинов у нас много. Жаль, что на первом корабле бомбы не взорвались. Не повезло…

Ревель 

Адмирал Эссен поднимает глаза на своего адъютанта:
— Они там что, с ума все посходили? — и вслух читает очередную телеграмму из Либавы. — Лётчик вступил в бой с двумя немецкими крейсерами. Наблюдаю сильный взрыв и пожар на корме «Магдебурга». Пилоты обстреливают корабли из пулемётов… Это что такое? Ну, Грачёв, ну… Ай да молодец поручик!

Глава 14

Сделать больше трёх проходов вдоль крейсеров нам не дали. Немцы быстро сориентировались. Сначала по нам гулко вдарили из пушки и почти ведь попали, черти. Снаряд провыл где-то внизу, под колёсами. Даже показалось, что я вижу его полёт краем глаза. Мелькнуло нечто тёмное в воздухе, оставляющее за собой взбаламученный след измятого пространства, заставило неосознанно вздрогнуть и поджать ноги.
Пришлось крутым разворотом подойти ближе к кораблям и резко набрать высоту. Углов-то возвышения артиллерии я не знаю, насколько они могут орудийные стволы к зениту поднять? А жерло той самой, из которой и был произведён выстрел, словно прямо в меня смотрит, так и выцеливает хищным жалом. Далеко? Ничего подобного, рукой дотянуться можно. Вот такие непередаваемые ощущения, когда по тебе корабельная артиллерия палит.
После этой неудачной, для немцев само собой, попытки и засверкали внизу редкие вспышки выстрелов. Заставили нас убраться ещё выше, начать маневрировать, и очень быстро превратились в интенсивный и плотный обстрел.
Подозрительно метко немцы стреляют. А ведь читал когда-то, что по летящему самолёту в этом времени местным воякам попасть очень трудно было. Врали, получается? Или для красного словца ввели читателей в заблуждение… Потому как слишком уж быстро, буквально за несколько мгновений у нас в крыльях появились характерные пулевые пробоины, а потом и фюзеляжу досталось. Словно горстью гороха осыпали. Дёрнулась в ладони ручка управления, заставив сердце пропустить очередной удар. Лишь бы не перебили трос. Зря я хлебалом щёлкаю, так ведь могут и в мотор нам засадить, и в бензобак, не говоря уже о нас самих, таких мягкотелых. Утку на лету и здесь сбивать умеют. А мы та же самая утка, только размерами немного больше. Так что не стоит всему прочитанному слепо верить.
Нет, такое кино нам не нужно, и я отвернул в сторону с постоянным набором высоты, пошёл змейкой. Понимаю, что со снижением получилось бы быстрее уйти, но там наготове корабельная артиллерия. Вдруг достанут? Очень напрягают моё разыгравшееся воображение такие умельцы.
Пулемёт за спиной огрызнулся в ответ на выстрелы парой длинных очередей и окончательно замолк.
Вроде бы как достаточно отлетели от крейсеров, можно разворачиваться на обратный курс. Напоследок бросил довольный взгляд на исходящий густым чёрным дымом четырёхтрубный крейсер. Горит, серый! И я заложил крутой вираж. Кричать хочется от успеха.
Жаль, что не получится над Либавой пройти. Очень уж захотелось с триумфом над городом пролететь. Прямо-таки какое-то нездоровое шевеление в душе возникло. Даже представил на секунду, как мы летим над улицами, все из себя такие герои, а внизу восхищённые горожане чепчики в воздух подбрасывают. Горожанки, так оно точнее будет. Ну и защитники, само собой. Представил и не удержался, всё-таки сплюнул досадно за борт. На самого себя досадуя, на свои идиотские, а главное, очень уж своевременные мысли. Работай дальше, думай, мечтатель. Плоскости словно решето, каким-то чудом в мотор и баки не попали, слава тебе господи. Так что лучше нам не разгоняться, чтобы обшивку воздушным потоком не сорвало. А что Михаил молчит?
Обернулся через плечо — живой! Только что-то бледновато выглядит мой стрелок. Но вроде бы как улыбается в ответ, подмигивает даже довольно.
— Ты как? — перекрикиваю тарахтение мотора.
И вахмистр в ответ утвердительно кивает головой. Так понимаю, что это положительный ответ на мой вопрос. Укачало? После посадки узнаю.
В Куйвасте садились на последних каплях горючего. На пробежке мотор заглох, и мы быстро остановились, прокатившись по дороге совсем немного.
Отстегнул привязные ремни, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Руки уронил на колени. Устал. Вымотался, как собака. И не столько физически, сколько нервы себе измотал.
Собрался с силами, вылез из кабины, соскользнул на плотную укатанную щебёнку дороги.
— Миша, вылезай, приехали.
Вахмистр как-то странно мотнул головой в ответ, левая рука поднялась, пальцы попытались ухватиться за обшитый кожей край проёма кабины и соскользнули вниз, оставив после себя красный маслянистый след.
Мать! Мать! Резким движением сбросил с рук прямо на землю перчатки, провёл пальцами по пятну… Так и есть! Кровь! Ах ты! Яростно, про себя, само собой, матерясь, вскарабкался на крыло, расстегнул ремни, потянул вверх тяжёлое тело. Хрустнула под ногами фанерная обшивка центроплана. Да пёс с ней!
— Ты потерпи, потерпи. Сейчас я тебя вытащу, перевяжу. Куда ранило?
Где эти моряки с местными жителями? Когда не надо, так они толпами вокруг самолёта скачут…
— Давай, дружище, давай, помогай, отталкивайся ногами.
Кое-как приподнял ставшее неподъёмным тело, потянул наружу через борт, опасаясь завалиться на спину и на землю. Тут же мои ноги и спину ниже поясницы крепко подпёрли чьи-то руки, подхватили Михаила, помогли опустить вниз. О, легки морячки на помине оказались. Наконец-то…
Раненого унесли на корабль. На руках. После того, как я ему на бедро быстро жгут наложил. Из топливного запасного шланга. Хватает сильных людей на флоте — кто-то из матросов подхватил Михаила и почти побежал с ним к причалам. Ждать доктора под самолётом не стали, слишком много крови потерял вахмистр. Сиденье и пол кабины сплошняком залиты кровью. Как он только выжил после такой кровопотери, дурень! Мог ведь сразу сказать, а не глазами в ответ лупать! Сели бы в той же Либаве, там бы и перевязались, и врача бы нашли. Слов нет, одни эмоции! Это ещё повезло, что у него ранение пулевое в бедро, сквозное, и артерии не задеты. Но всё равно крови потерял много. Не мог сам перевязаться? Или ногу перетянуть?
Теперь вот догнать стараюсь убегающую от меня группу с раненым товарищем на руках. Получается плохо, не разогнаться, больше трусцой выходит. Сил нет. Но самолёт под охрану на бегу сдал, ещё попросил кабину от крови отмыть и гильзы отстрелянные из мешка куда-нибудь высыпать. Надеюсь, справятся. А полевым ремонтом я чуть позже займусь, когда дух переведу. Главное, Михаил жить будет. Ничего страшного, только крови много потерял.
На шлюпке переправились на «Славу». Понятно теперь, почему моряки опоздали к нашему приземлению. Садился я из-за леса, с ходу, поэтому и не увидел, что в проливе творится. А у берега никто уже и не стоит, все на рейде якоря бросили. И из труб еле видимые дымки попыхивают. Котлы греют.
Вахмистра сразу унесли в лазарет, а меня проводили к командиру. Пришлось подробно докладывать о сегодняшнем вылете, результатах воздушной разведки и, конечно, о проведённой атаке на крейсеры. После некоторых уточнений и вопросов меня отпустили, и я заторопился к Михаилу. Лёгкое, еле заметное недоверие в словах и голосе командира пропустил мимо ушей, не до того мне сейчас. Запросит Либаву, там всё подтвердят…
Да здесь чёрт ногу сломит! Пришлось просить помощи у первого же встречного, чтобы проводили до лазарета. Несколько раз чертыхался по дороге, переступая высокие металлические пороги. Устал до такой степени, что ноги не поднять. Но тем не менее быстро добрался до нужного места. А там увидел бледную, но довольную рожу своего стрелка и забинтованную ногу поверх синенького одеяла. Доктора поблизости не наблюдалось, а вот некоторое количество самых любопытных членов экипажа рядом с кроватью раненого наличествовало. Да он им байки травит! О нашем героическом сражении! Болтун! Меня заметил и сразу смешался, даже лёгкий румянец на щеках появился. Значит, ничего страшного! Поправится.
Внимание присутствующих сразу же переключилось на меня, посыпались вопросы, но у меня совершенно не было никакого настроения болтать. Вам и одного рассказчика за глаза хватит, а у меня дел ещё ого-го сколько.
Вовремя появившийся в лазарете доктор быстро очистил помещение от посторонних, собрался было и меня выставить прочь, да ничего из этого не вышло. Пришлось ему сначала рассказать о состоянии пациента и озвучить вероятный прогноз на выздоровление раненого. Зря я так настаивал. Видно же, что всё с вахмистром в порядке, так нет, решил подробности уточнить. На свою голову. Потому как этот эскулап вознамерился в отместку провести полный медицинский осмотр меня любимого на предмет возможных повреждений и общего состояния моего измученного организма. Дудки, не дамся! Отговорился, отбился, отболтался и удрал. Кое-как вырвался из цепких рук доктора и смог ускользнуть в коридор. Или как там он на флоте обзывается? Да какая мне разница? Удрал и удрал.
На душе стало легче. Здоровью моего товарища ничего не угрожает, несколько дней ему настоятельно предписано находиться в стационаре, то есть в корабельном лазарете, а потом можно будет и переводить больного на берег. Ну и хорошо. Как раз с ремонтом разберусь…
Тут, в коридоре, меня и нашёл вестовой. А ведь я почти до выхода на свободу, то есть на палубу, дошёл. Снова к командиру вызывают. Никак с Либавой связались и теперь подробности услышать хотят? Лучше бы в столовую вызвали. Очень уж как-то сразу есть захотелось. Когда там у них по распорядку приём пищи?
Вон оно в чём дело… Тут не в личном интересе дело и не в Либаве. Командир по зрелому размышлению решил обо всём услышанном доложить командующему, а тот соизволил лично со мной пообщаться по этому поводу. Ну что же, раз нужно, значит, пообщаемся. И я проследовал вслед за командиром к радиотелеграфистам.
Прикольно. Когда телеграфист передаёт: «У аппарата лётчик Грачёв» — как-то сразу свою значимость чувствуешь. И некие соответствующие воспоминания накатывают. Как там в кино было? На связи Смольный? Господи, какая чушь лезет в голову…
Это не телефонный разговор, здесь много не поговоришь. Поэтому подтвердил выше сказанное командиром, и на этом моё участие в разговоре закончилось. Под непрестанное стрекотание телеграфного аппарата был мягко выставлен за пределы радиорубки. Но успел услышать, что экипажу корабля приказано оказать посильную помощь в ремонте самолёта. А мне в одиночку продолжать выполнять воздушную разведку на море. После ремонта техники, само собой.
Командир приказал, подчинённый ответил: «Есть!» А что мне ещё остаётся? Буду летать, разведывать, значит. А пока мои краткие выводы о проведённой атаке.
Сегодняшний успех оказался возможным благодаря нашей наглости и полной внезапности. Никто не ждал от нас подобного авантюризма, ни немцы, ни наши. А дальше будет сложнее. Немцы очень быстро учатся. Вон как мгновенно сориентировались и начали отстреливаться. Поэтому отныне твёрдо вбиваем себе в голову — близко к кораблям не приближаемся, низко над противником не летаем и усиленно ищем что-нибудь новенькое для боевого применения. Обязательно придумаю какой-нибудь очередной сюрприз немцам.
Да, совсем забыл, уже напоследок, под занавес нашего телеграфного разговора нам передали благодарность командующего за проведённую героическую атаку на германские крейсеры. Вот так в телеграмме и было написано. Наконец-то. Оставить бланк себе, что ли? На память? Не получилось. Мягко отобрали, вытащили бумажку из рук. И выставили вон. Жадины. Кому оно кроме меня нужно? Но спорить не стал, ни к чему. Единственное, сразу воспользовался своим героическим ореолом и задал столь насущный для моего организма вопрос командиру. О еде, о чём же ещё? В обороне самое главное — харч! А я сейчас в самой настоящей обороне.
Предложено ждать ужина. Ну, ждать мне не с руки. Поэтому от дальнейшего гостеприимства отказался, вызвав своим отказом явное недоумение командира. Пришлось как-то объяснять, мотивировать свой отказ. А на что ссылаться? На то, что я на костре быстрее приготовлю? По уму, так не на что, просто мне лично так удобнее будет. И видеть, а тем более слышать я сегодня никого не желаю, сил у меня нет на общение. Но если я так отвечу, никто меня не поймёт. Поэтому с трудом отбрехался, сделав таинственный и многозначительный вид, сослался на приказ командующего. Никто же проверять не осмелится. Да и мне сейчас лучше рядом с самолётом находиться. Спокойнее за технику будет. Испросил для собственных нужд котелок с некоторым количеством припасов и с чувством явного облегчения покинул крейсер. Ну ни разу не морская у меня душа, а море я, само собой, очень и очень люблю. Только люблю с берега. Как-то так.
Осмотрел самолёт, заглянул в заднюю кабину. За это время в ней всё отмыли, отдраили. Даже проявили разумную инициативу и заодно постарались оттереть от потёков масла плоскости и нижний гаргрот фюзеляжа. Плохо, конечно, получилось, но хоть так. Самому нужно было при этом присутствовать и руководить. Ничего, в следующий раз они у меня всё тщательно отдраят. Как на корабле. Эх, мечтать не вредно. Ну чем они смогут масло отдраить? Не горячей же водой?
Походил вокруг плоскостей, поковырял пальцем пробоины от пуль. Это нам ещё повезло, что ни один осколок или пуля не зацепили жизненно важные органы аэроплана после взрыва. Мотор, бензобак, перебило бы тросы управления и ага — привет вам, чёрные волны Балтики, или, что ещё хуже, вероятный плен. Если бы вообще живы после такого остались. Так что волны на девяносто восемь процентов вернее… Два процента на удачу и везение откину.
Ладно, с ремонтом определился, в общем-то, ничего сложного, лишь бы ткани хватило на заплатки и клея с лаком. Тают мои запасы, тают. Нужно будет по возвращении в Ревель обязательно обновить ремонтный комплект.
Пришла пора развести костерок и приготовить себе что-нибудь перекусить. Пацанята вокруг так и вьются, любопытствуют. Их за дровишками и отправил. Воды бы где-нибудь набрать…
Пошёл к ближайшему дому, упёрся в заросшую густым бурьяном жердину невысокой изгороди.
И тишина… А на дворе только… Утки да гуси шляются. Последние насторожились, головы на длинных шеях в мою сторону повернули, загоготали — шипят, заразы.
Нужно вход искать. Лезть через жердины напрямую неудобно, да и нельзя, не поймут меня. И не то чтобы я эту птицу испугался, хотя очень уж грозно она выглядит, вон к жердинам потихонечку подступает. Просто нечего без позволения в чужой двор проникать подобным образом. Так только с плохими намерениями лезут. И не спасёт меня, что я не ночью перелезу, а днём. Прибить не прибьют, а отношения мгновенно испортятся. Потом всё оставшееся время будут в мою сторону косо смотреть. Оно мне нужно, такое счастье? Ведь мне здесь ещё неизвестно сколько времени куковать. Мало ли что там доктор по Михаилу напрогнозировал? Организм человеческий есть сущность малоизученная, ожидать от него можно что угодно. Вдруг вахмистру уже завтра легче станет, а вдруг только через месяц?
Ещё разок оглядел насторожившееся гогочущее стадо. Зря вы так, я вовсе и не собирался через ваш птичий двор идти. Здесь же шагу ступить невозможно, чтобы в птичье дерьмо не вляпаться.
Дошёл до калитки, а тут меня и встречают. Ну да, гуси же лучше собаки сторожат. Хозяева и услышали тревогу, вышли посмотреть на незваного гостя.
Поздоровался, в душе сомневаясь, поймут ли меня. Может, они на великом и могучем ни в зуб ногой. А я местного языка совсем не знаю, как говорится, ни ухом, ни рылом. Но приветливое выражение на морду лица натянул. Надеюсь, поймут. Кое-как объяснились, поздоровались, а потом и воды смог испросить. Договорились самым славным образом.
Уже когда пустое ведро возвращал, удалось прикупить немного молодой картошки и сторговать птичью тушку. Ощипанную, само собой. Офицеру сидеть и перья из гузки дёргать не комильфо. Всё остальное в походных условиях выглядит нормальным. Опять же война на дворе, не до изысков. Что самое интересное, конструктивный диалог перешёл на более высокий уровень, стоило мне деньги из кармана достать. Сразу откуда-то знание языка у хозяев появилось. Хоть какое-то. С трудом, но нашли взаимопонимание.
Остаток этого дня провозился с заплатками под одуряющие ароматы пыхтящего на костре кулеша. До самой темноты вырезал кусочки ткани, тщательно заклеивал и покрывал лаком пробоины. Не хочется, чтобы крыло рваными краями заплаток лохматилось. Пусть и невеликие у нас скорости, а всё равно хоть какое-то сопротивление да появится от этих лохм. Пробоин много, сегодня не успел всё заклеить, остатки отложил на утро.
А с фюзеляжем пришлось повременить. Вернусь в Ревель — там в мастерских такие умельцы есть… Им и флаг в руки. И следующий день почти полностью посвятил этому же занятию. Прервался перед самым обедом, дабы проведать Михаила, ну и поесть заодно на крейсере в человеческих условиях. Почему бы и нет? Это вчера я никого видеть не хотел, до того вымотался, а сегодня совсем другое дело.
С Михаилом поболтали немного. Выговорил ему за подобную глупость с ранением. Неужели не мог сам перевязаться? Ну и что, что нет перевязочного материала? Можно же было что-то с себя снять? Вроде нижней рубахи. Избитая и поэтому общеизвестная истина. А вообще это только моя вина. Не озаботился перевязочным материалом в каждой кабине. Так и сказал, да ещё и прощения за своё упущение попросил. В будущем обязательно устраню эту свою недоработку. Хотя зачем столько времени ждать? Вот прямо сейчас и попробую выклянчить у доктора что-нибудь для нас полезное.
Выпросил всего лишь пару бинтов и марлевых салфеток. Остальное, по твёрдому убеждению доктора, нам всё равно не понадобится. Да и не дело это, самолечением заниматься. Спорить и что-то доказывать не стал, ни к чему. Пока и этого достаточно, спасибо ему огромное, а вернёмся на базу, там и набьём закрома, как говорится.
Ночевалось прекрасно. И, вообще, что-то я здесь слишком уж хорошо обжился. Местные пацаны мне вчера за день шалашик сложили и почти до верха в него сена натаскали. Не бесплатно, само собой разумеется, но и не за деньги. Пришлось и в кабину их сегодня запускать, экскурсию, так сказать, на пальцах устраивать и в ремонтном процессе позволить участвовать — заплатки вырезать да к поверхности крыла тщательно приглаживать.
А денежкой всё-таки облагодетельствовал. Малой. За молоко, сметану и творог. Прекрасно я устроился. На зависть посещающим меня морячкам.
Снизу возле фюзеляжа крылья в масле, оттереть его в моих условиях никаким образом не получилось, поэтому и клеить заплатки здесь не стал. Одной на пробу хватило. Клей даже секунду не удержал. Высохнуть-то он высох, но стоило только пальцем до заплатки дотронуться, как она вслед за ним, пальцем-то, и поехала. Отвалилась. Обезжиривать нужно. А нечем. Придётся так полетать.
Заправился, запустился и вылетел на разведку. Караул вокруг самолёта моряки так и не снимали, поэтому нашлось, кому пропеллер провернуть. И летали-то с Михаилом всего ничего, а уже привык к его присутствию за спиной. Сейчас в задней кабине пусто и полное впечатление, что в спину ледяной сквозняк задувает. Несколько раз даже неосознанно оглядывался, пока не втянулся в работу и поганые ощущения не отступили.
Прошёл над Либавой. К моему удивлению, внизу народ услышал рокот работающего мотора, высыпал наружу и начал приветствовать пролетающий над городом самолёт. Конечно, самолёт, не меня же. Меня-то и не видно снизу. Руками машут, фуражками и бескозырками. Приятно, даже расчувствовался. Покачал крыльями в ответ, полетел дальше.
На этот раз море было более оживлённым. Встретилось несколько судов под чьими-то флагами. Вот ещё одна моя недоработка. Уж флаги-то я мог изучить? Какому государству они принадлежат. Ну и рыбаков внизу хватало. Здесь на меня внимание мало кто обращал, голову вверх не задирал, в сторону от аэроплана не драпал. Ну и я летел себе спокойно, горизонт осматривал.
Пусто. Нет немцев. Сегодня я немного расширил маршрут. Самолёт стал легче, опыт кое-какой появился, можно и подольше в воздухе продержаться и пролететь подальше. Вернулся домой снова под самый закат. Хорошо, что в наших широтах темнота не сразу наступает. Нет такого резкого перехода. Сначала тянутся долгие сумерки, постепенно и плавно переходящие в ночь. Поэтому и сел без проблем. А время-то полёта нужно более тщательно на будущее рассчитывать…
Михаилу стало лучше, ещё пара дней, и можно будет его перевозить. Куда? А мало ли.
Пока же я летал на разведку через день. Лишь один раз из-за разыгравшейся непогоды пришлось перенести вылет. Просидел в шалаше, пока он не начал протекать, перебежал под ливнем к тому же самому дому и попросил убежища от разыгравшейся стихии. Там же и в баньке помылся, попарился, и одежду в порядок привёл. Хозяйка отстирала, отгладила. Расходы небольшие, на себя же трачу, потому и не жалко.
Девятого августа засёк в море немецкие корабли, сел в Либаве, оставил донесение и улетел в Куйваст. Там точно такое же донесение через моряков отправил Эссену. И наконец-то получил приказ возвращаться.
Распрощался с моряками, загрузили общими усилиями Михаила и взлетели. Самостоятельно он уже мог передвигаться, но доктор настоятельно не рекомендовал ему тревожить рану. Так что моряки и перенесли, и осторожно усадили вахмистра на сиденье. Совсем многострадальный центроплан продавили. На прощание сделал круг над рейдом, помахал крыльями и взял курс на Ревель.
Сели нормально. Подождали механиков, вызвали транспорт, и я отправил Михаила в госпиталь. Несмотря на все его возражения. Пусть врачи осмотрят да повязку сменят. А я напрягу мастерские ремонтом планера. Заодно и мотористы пусть мотор проверят.
А хорошо! Все на нас смотрят как на героев. Только что в рот не заглядывают. Местные воздухоплаватели даже духом воспряли. В отличие от либавских лётчиков. Те наоборот посмурнели, на меня волком поглядывают. И ничего ведь им не объяснишь, не докажешь. Да и ладно.
А быстро слухи распространились. Говорят, даже в столичных газетах какие-то восторженные статьи про нашу безумную атаку напечатаны. Интересно будет почитать.
С делами на аэродроме разобрался, теперь нужно в штаб идти, на доклад командующему. Если он в городе, конечно. С него станет и в поход уйти. Эссен оказался на месте. С удивлением оглядел мою обросшую физиономию. А где мне было бриться? Да и не хотелось, честно говоря. Со щетиной и комары почти не добираются до лица. Вот и пришлось бороду отпускать.
Сначала коротко доложил о выполненных полётах, о проведённой атаке. А потом пришлось более подробно рассказывать, в цветах и красках. В конце свои выводы изложил по эффективности применения бомбового вооружения.
— Это вам, поручик, просто повезло. «Магдебург» брони на корме не имеет. И ваши так называемые бомбы очень удачно легли. Словно сам чёрт вам ворожит. Да не смущайтесь вы своей удаче, словно красна девица! Госпожа удача смелых и наглых любит! — построжел лицом и, выпрямившись, чётко и торжественно произнёс: — За проявленное личное мужество вахмистр Лебедев представлен к серебряному Георгиевскому кресту четвёртой степени. Вы — к ордену святого Георгия четвёртой степени. За атаку на крейсеры и подвиг на поле боя. Поздравляю вас с высокой наградой, господин поручик…
Тихонько приоткрылась дверная створка, и в образовавшийся проём заглянул адъютант. Поймал глазами взгляд адмирала, быстрым шагом подошёл к нему вплотную, наклонился и что-то тихо произнёс. Для проформы тихо, стоим-то мы почти рядом, напротив друг друга. Я не слушал, что именно, потому как не мне сия информация предназначена. Осмысливал награду.
Николай Оттович дёрнул верхней губой, пошевелил усом, отвлекая меня от посторонних мыслей. Кивнул адъютанту:
— Пригласите его превосходительство. Удивительно к месту будет его присутствие, — и вернулся взглядом ко мне. — Я же говорю, черти вам ворожат, поручик. Покровитель ваш так вовремя объявился.
А уж я-то как обрадовался. Наверняка с ним обещанные парашюты приехали. И многие проблемы мне теперь через него будет гораздо легче решать. Хотя бы изготовление бомб.
Стою тихо, молчу, наблюдаю, как два превосходительства друг друга приветствуют. Получается, у них между собой не то что дружеские отношения, но приятельские точно. Такие вещи сразу замечаешь.
— Сергей Васильевич, с тобой мы потом поговорим, а пока дозволь с твоим протеже закончить. Господин поручик, вахмистру Лебедеву мы чуть позже прямо в госпитале крест вручим, а вам… Положено вас перед строем награждать, да в свою роту, я так понимаю… — взгляд на Остроумова, — вы не скоро вернётесь. Поэтому… Смирно!
И на меня просыпался дождь наград. Рад ли я этому? Конечно, доволен, да ещё как. Не зря, значит, стараюсь. Получается, мои старания заметили, оценили, не пошли они коту под хвост. Надеюсь, что не только для себя стараюсь, но и для державы. Должны же в этой действительности от некоторых моих действий и разговоров круги разойтись… Наградили обещанным орденом и в дополнение, что уж совсем неожиданным оказалось, аннинским знаком на кортик за успешно проведённую разведку и предотвращение атаки противника на Либаву. Очень уж наш неравный бой пришёлся в тему неуёмным газетчикам. Подхватили и раздули, сделали сенсацию из нашей атаки на крейсера.
— Победа первая, да ещё такая значимая. И никем не ожидаемая в самом начале войны. «Магдебург» с развороченной кормой на буксире от Либавы утащили. Сам великий князь приказал наградить лётчика за храбрость в том вылете. Как бы вас в столицу не вызвали. Герои сейчас, в самом начале войны, народу нужны. Ну да вы сами всё это прекрасно понимаете. А теперь простите, поручик, дела-с.
И со мной вежливо распрощались.
— Поздравляю, Сергей Викторович, — на бедного адъютанта больно было смотреть. Нет, держался он достойно, но глаза всё выдавали. Он сидит в приёмной, а поручик воюет, ордена на грудь получает. Честная зависть, боевая.
— Благодарю вас, Алексей Владимирович. Вечером придёте? Положено же отметить. Чаю выпьем… — Господи, что я несу? Какое отметить? Своим приглашением хочу ещё сильнее рану лейтенанту растравить? Не дай бог, согласится.
— К сожалению, ничего не получится. Слишком много работы. Бывает, допоздна приходится задерживаться.
— Ничего. Тогда в следующий раз обмоем, — улыбаюсь вежливо, а сам стараюсь облегчения своего данным отказом не выказать.
Сказал про «обмыть» и только после этого сообразил. А существует ли эта традиция здесь? Или нет?
Вдруг я глупость какую-нибудь ляпнул? Но мои слова старший лейтенант принял спокойно, значит, всё нормально.
Тут же в приёмной разобрал свой кортик, прикрепил аннинский знак, собрал. Полюбовались с Ичиговым на результат. Я — потому что красиво получилось и очень понравилось, а лейтенант с той же лёгкой завистью и понятной грустью. Вернул кортик на место, распрощался, потому как и совесть нужно бы иметь. Сколько можно штабному душу своим видом травить? Закрыл за собой дверь и отправился… Конечно же, в госпиталь. Нужно Михаила заслуженной наградой порадовать. Иду, а глаза нет-нет да и косят самопроизвольно на левую половину груди, где рядом со второй пуговицей мундира новенький крест свежей эмалью сверкает. Орёл! Так и кажется, что все встречные-поперечные на мой орден таращатся. Пусть завидуют.
Как ни порывался обрадованный доброй вестью вахмистр сбежать из госпиталя, а ничего у него не вышло. Никто его не отпустил. Оставил его дожидаться награждения и отправился на аэродром. Переоденусь, посмотрю, как там продвигается дело с ремонтом нашего аэроплана.

Глава 15

Снял китель, повесил на вешалку. Поверх него парадный ремень с кортиком на гвоздик прицепил, развернул так, чтобы аннинский знак сразу в глаза бросался. Поправил темляк, провёл пальцами по серебристому тяжёлому шитью. Отошёл на шаг, полюбовался. Поймал себя на мысли, что стою и лыблюсь на награды, словно малолетка какая. Стёр с лица улыбку и замер. Потому что только сейчас, в этой маленькой комнатёнке, за одно коротенькое мгновение полностью осознал всё только что со мной произошедшее. Награды у меня и в той жизни были, не боевые, само собой, повоевать лично не довелось, лишь в обеспечении участвовал, работа у нас была такая, но вот таких эмоций при награждении испытать доселе не доводилось. Умом понимаю, что вроде бы как ничего особенного и не сделал, подумаешь, зашёл с кормы, сбросил пару бомб да вдобавок постреляли немного. Уверен же был почти, что не воспримут нас немцы серьёзно, проворонят атаку. Потом, конечно, стало всё серьёзно, но это потом. Так что можно сказать просто — работа такая. А здесь к этой работе вон как отнеслись — наградили да в газетах понаписали всякого хвалебного. Непривычно. Но можно и по-другому начать думать. И то, и другое будет соответствовать истине. Мол, знаю, что действительно заслужил, не потому, что знал заранее о немецких крейсерах и подготовился к бою, как сумел, а потому, что на своём фанерном биплане всего с двумя бомбами, в которых был не настолько уж уверен, попёр в атаку на бронированные, вооружённые от носа до кормы махины. Потому что так было нужно, так было правильно, и другого решения я не нашёл. Может быть, оно и было, но я его не увидел и до сей поры не вижу. Никто бы мне не поверил, если бы я заранее забил тревогу и начал рассказывать о планах немецкого командования. Сказки всё это о смотрящих в рот попаданцам высоких и не очень начальниках. По себе знаю. Один раз сорвался, когда высказал кое-что Остроумову да Эссену. Сомнительную, если не сказать больше, реакцию ответную на свои несвязные откровения увидел и больше не хочу ничего подобного. Почему несвязные? Потому что не шибко хорошо я умею языком болтать. Поэтому лучше буду делать свою работу, ту, которой меня обучили. Воевать. Надеюсь, здесь пользы от моих действий будет больше. Так что всё верно — свою награду я действительно заслужил. Если кто-то считает иначе, пусть попробует лично провалиться в эту эпоху и сделать хоть что-то действительно реальное за столь короткое время…
Встряхнулся, прогоняя навалившиеся мысли, засуетился, стараясь в этой суете отвлечься и переключиться на текучку. Довольно рефлексировать! Что я хотел-то? Переодеться и до самолёта дойти? С моей лёгкой руки что в Пскове, что в Москве, а теперь и здесь, в Ревеле, аэропланы начали называть именно так.
На аэродроме моего аппарата не оказалось. Забрали его в мастерские, успели откатить, пока я в штабе награды получал. И снова мысли сами по себе скатились на давешние философствования. Это что получается? Я теперь постоянно буду комплексовать, заслужил эти ордена или нет? Глупость какая, конечно заслужил! Поэтому долой никчёмные сомнения и метания, не стоит уподобляться «юношам со взором пылающим», пора вспомнить собственное офицерское прошлое и реальное настоящее. Ведь всё нормально было до сей поры, так пусть и дальше так же будет. А сомнения оставим противнику.
Так за всеми этими размышлениями и добрался до мастерских. Благо всё рядом, сотню метров пройти, и как раз в дверях и утвердился с окончательным решением своих сомнений.
Никак не привыкну к этим современным мерам длины, всё по привычке измеряю в мерах той реальности. Ведь так в один прекрасный момент можно и проколоться. Да и пёс с ним!
Глянул, как шпаклюют и зашкуривают пулевые пробоины, поморщился от вспыхнувших в голове воспоминаний, снова услышал перестук пуль по фюзеляжу. Как было бы хорошо установить хоть какую-нибудь защиту в кабины! Да только ничего из этого, к моему огромному сожалению, не получится. Слишком слаба тяговооружённость у моей машины, то есть моторчик не потянет дополнительного веса. После такой установки придётся или бомбы на борт в меньшем количестве брать, или значительно радиус полёта уменьшать. Возросший вес-то придётся чем-то компенсировать. А в голову ничего не приходит, кроме уменьшения количества заправляемого топлива… Ах ты! Неужели это то, о чём я думаю? Вот и обещанный мне сегодня сюрприз нарисовался в дверях. Ещё в плюс ко всему нам на борт дополнительный вес! А я-то размечтался, планы какие-то строю! Реально на жизнь нужно смотреть, реально! Так что о защите кабин пока можно благополучно забыть…
Поднырнул под крыло, почти бегом подскочил к выходу из столярной мастерской. А точнее, к Ичигову, замершему со своей ношей в проёме дверей и сейчас безуспешно пытающемуся что-то или скорее кого-то разглядеть в этом просторном помещении.
— Не меня ли высматриваете, Алексей Владимирович?
— Вас, вас, Сергей Викторович. Простите. После улицы да со света в вашей темени ничего не видно. Воспользовался подвернувшейся оказией и благодушным настроением командующего. Испросил позволение лично передать вам вот эти две коробки. Веса, между прочим, немалого. А что в них? Я слышал, как его превосходительство генерал-майор Остроумов в разговоре с командующим коротко обмолвился о спасательных ранцах Котельникова. Правда, что это они?
И тут же сам и смутился от своего неуёмного любопытства. Словно дитё малое. Впрочем, я его прекрасно понимаю, тоже такой, у самого руки затряслись. Неужели это обещанные мне парашюты?
— Берём коробки, Алексей Владимирович, к самолёту тащим, — скомандовал и подхватил одну из них. Да не так и тяжело. А что это я тут раскомандовался? Надо исправляться, как-то неудобно перед старшим лейтенантом вышло. — Поможете, Алексей Владимирович? Там и распакуем, заглянем внутрь, утолим наше любопытство. И как вы умудрились их сюда в одиночку дотащить?
Маленькая лесть ещё никому не повредила, а мне она сейчас очень поможет сгладить мою оплошность.
— Конечно, помогу. Одному несподручно. Тяжёлые они. Пришлось автомобиль в штабе брать.
Отнёс к самолёту свою коробку, следом за мной лейтенант хвостиком с другой такой же в руках. По мне так ничего особенного, ничуть они не тяжёлые. Килограммов по пятнадцать каждая будет. Приблизительно. Чуть было именно так и не сказал. То есть собрался сказать, да вовремя спохватился. Сколько это будет в фунтах? На три умножаем? Примерно. То-то…
Механики от работы пока не отрываются, но уже любопытствуют, искоса поглядывают. Всё новое что-то в цеху происходит, хоть какое-то да развлечение. Попросил инструмент, вскрыл ящики лично, никому не доверил. Вот и они, мои долгожданные парашюты. А я думал, что они будут в дюралевом ранце, а тут простой фанерный. Вроде я что-то такое когда-то читал. Ошибся? Да и какая мне теперь разница? Главное, вот они — собственной персоной лежат.
Тут и механики не выдержали, собрались вокруг, столпились. Слух моментально по мастерским разлетелся. Невиданную доселе вещицу привезли, как можно пропустить такое событие?
Разобрался, что и как, прочитал прилагающуюся инструкцию, попутно обо всём прочитанном рассказываю Ичигову. Но лейтенанту моего объяснения показалось мало, попросил посмотреть, почитать. Да не жалко, пожалуйста. Передал ему типографские листочки. Иначе ведь не отвяжется. Вон его куда любопытство завело, даже из приёмной сбежал, отпросился ради такого случая. Это что, получается, их превосходительства так и заседают до сих пор в кабинете? Встречу празднуют? А какое мне до этого дело? Никакого.
— Бумагу мне не потеряйте! — пришлось строго предупредить собравшихся. Потому как после адъютанта инструкция живенько так полетела по рукам…
Ранец и ранец, снаружи ничего особенного. Поэтому народ быстро успокоился и вскоре разошёлся по рабочим местам. Кое-как отделался сначала от самых любопытных, а потом и от старшего лейтенанта, и наконец-то остался один. Подхватил один из парашютов, забросил на центроплан, а потом и в кабину под любопытными взглядами мастеров. Что, всё ещё любопытно? Нет, чтобы помочь, подсобить. О, догадался кто-то, да уже я сам справился. Поэтому от помощи гордо отказался. Невелика ноша, если честно, да и рук не оттянет от такой малости. А мне всё польза будет да тренировка.
Положил ранец на сиденье, присел, примерился, огляделся, поёрзал. Не то. И как удачно в мастерских-то мы со своей ласточкой оказались. Потому что теперь эти оба сиденья в кабинах придётся срочно переделывать. Формовать нишу под парашюты каким-то образом и опускать её почти к самому полу, чтобы по пояс из кабины не высовываться. Ладно, это уже дело мастеров. Главное, грамотно задачу поставить и вознаграждением замотивировать. Тогда быстро дело сделают.
Так и поступил. Нашёл старшего инженера, объяснил ему, что и для чего нужно сделать, показал и нарисовал дополнительно на листке бумаги, как оно всё должно выглядеть в идеале, пообещал за скорость денежку и был быстро выпровожен на улицу вслед за Ичиговым. Вот что тяга к обогащению делает! Ишь как рьяно мастера за работу принялись! Правда, напоследок строго-настрого предупредил сначала инженера, а после него и всех остальных — за вытяжное кольцо не дёргать! Кто потом мне купол укладывать будет?
Озадачив и настрожив мастеров, вышел на улицу и сразу же попал в цепкие руки командира Либавской роты.
— А я вас, поручик, всюду ищу. Поздравляю с заслуженной наградой.
— Благодарю, господин капитан.
— Офицеры вечером решили в узком кругу ваше награждение отметить. Как вы относитесь к такому предложению? Всё-таки вместе служим, с одного аэродрома летаем.
Ага, только что волками глядели, лица в сторону отворачивали и тут отметить собрались. С чего бы это? Но и отказываться нельзя, неправильно будет. Как пить-то не хочется, а, похоже, придётся. Впрочем, насильно, надеюсь, вино мне в горло заливать никто не станет. Так что, соглашаюсь? Только одно уточнить обязательно нужно.
— Да хорошо отношусь, господин капитан, и обеими руками только за! Но вы же знаете, что мой стрелок-наблюдатель в госпитале. Полагаю, что в его отсутствие будет неправильно отмечать сие событие. Вы меня понимаете? — в конце фразы доверительно понизил голос.
— Гм, вы правы. Тогда перенесём до выздоровления вахмистра? Я передам офицерам вашу просьбу.
Так это ещё и моя просьба, оказывается? Ну, хитрец! И смотри-ка, спокойно принял моё уточнение насчёт обязательного как бы присутствия Михаила. Правильно я когда-то читал, что перед войной, не говоря уже и о ней самой, офицеры не чурались нормальных отношений с нижними чинами. А это ещё что такое он придумал? Послушаю внимательно.
— И ещё одна маленькая просьба, поручик. Не могли бы вы поделиться с офицерами своим опытом? Рассказать о практическом применении своих усовершенствований? — кивнул на прикрытую дверь мастерских.
— Отчего же не рассказать. Обязательно расскажу. Выбирайте время и собирайте офицеров.
— Благодарю за согласие, поручик, — откланялся довольный ротный и наконец-то оставил меня в одиночестве.
Так, а куда я собирался? Что-то всё из головы вылетело со всеми последними событиями. А-а, нужно навестить слесарно-механические мастерские. Проверить, готовы ли бомбы, заказать дополнительно ещё десяток. Очень уж мне понравился эффект от их применения. Понимаю, что мне просто повезло, и всё время так везти не может, но мало ли когда пригодится. Пусть уж лучше запас будет. Потом озаботиться удлинением ремней подвесной системы на ранце, чтобы свободно на нём сидеть можно было. Думаю, с этим мне быстро помогут, сложного здесь ничего нет, а мастеров хватает. Эх, мне бы лично с изобретателем-артистом встретиться, уж я бы ему новых идей понабрасывал… И в госпиталь ещё обязательно попасть сегодня нужно, с перевязочным материалом что-то решить. Надеюсь, мне там пойдут навстречу.
Вечером, в самом конце дня был приглашён к Остроумову. Опасался длительных расспросов и, когда их не последовало, вздохнул с облегчением. Не в том он был настроении после дружеской встречи. Единственное, так это Сергей Васильевич лично меня поздравил с наградами и передал несколько экземпляров столичных газет:
— Полагаю, вам это будет очень интересно почитать. Возьмите, возьмите, специально для вас привёз. А о делах завтра разговаривать будем…
В своей комнате внимательно перечитал всю прессу. Что сказать? Читаю и прямо-таки умиляюсь. Хорошо ещё, что никаких наших фотографий нет. А то бы на улицу стыдно выйти было. Потому как постарались газетчики и расписали мою атаку в цветах и красках. И такой я весь из себя герой и этакий умелец и храбрец. Даже щёки от смущения покраснели. Хорошо, что в комнате один и никто этого не видит. А вот про Михаила всё написано правильно. Он ведь действительно подвиг совершил. И бомбы очень удачно сбросил, и попал на удивление точно. Разве не так? Кто трос сброса дёрнул? То-то…
А после ещё и из пулемёта удачно отстрелялся. Вон, в газетах пишут, что восемнадцать убитых и десяток раненых на обоих крейсерах. Ворошиловский стрелок, можно сказать, снайпер-пулемётчик. Это с летящего самолёта из задней кабины да по движущейся-то цели!
Аккуратно свернул газеты, убрал в ящик стола. Один экземпляр оставил — в госпиталь отнесу, пусть Михаил порадуется.
После завтрака рассказывал собравшимся лётчикам о своих усовершенствованиях, о способах их использования в бою. Высота, скорость, манёвр, огонь — обо всём подробно поведал. Особо коснулся средств воздушной разведки, её значимости в нынешней войне. Не забыл и об обязательном применении средств для спасения собственной жизни — о необходимости использовать привязные ремни в полёте и о приобретении парашютов. Заметил, что не все меня правильно поняли, но что-то доказывать не стал. Я сказал, меня услышали, а вот понять смогли ли… Время и война покажут. В заключение немного поговорили просто о пилотировании. Гидросамолёты — машина тяжёлая, инертная, имеет свои тонкости. Нет, я на них ни разу не летал, не довелось, и желания никакого нет. Но что тут сложного? Всё же и так видно, по планеру, по мотору — как будет летать, как управляться. Опять же сколько раз воочию наблюдал отрыв этих машин от воды. Когда в первый раз увидел взлёт с воды этой машины, летящие во все стороны брызги, то сразу подумал: это хорошо, что штиль, а если хотя бы небольшая волна поднимется? А если на неё поставить пулемёты и подвесить бомбы? Сколько же она разбегаться будет…
Честно сказать, не думал, что мои слова до кого-то дойдут. Но чуть позже до меня долетели слухи, что в мастерских появились заказы, подобные моим. Значит, дошло до кого-то. Тут главное начать, а дальше разойдутся круги по сторонам…
А назавтра мои воздушные приключения плавно переместились сначала на второй план, а потом и вообще отодвинулись в сторону. Везде самым главным и обсуждаемым событием стали грандиозные победы нашей армии в Восточной Пруссии. Штатские ликовали, девушки в городе улыбались офицерам, а те ходили по улицам, распушив перья и надуваясь законной гордостью.
А мне было грустно. Я не историк и хронологию всех текущих событий не помню, так, кое-что в памяти отложилось, но твёрдо уверен, что недолго продлится эта эйфория от наших успехов и очень скоро наступит болезненное разочарование. Самое поганое, что ничего нельзя сделать, только сжать зубы и работать. И какого черта я в этой дыре сижу? Чем занимаюсь? Попробовать отпроситься на фронт? Хоть совесть перестанет мучить…
В несколько последующих дней пару раз слетал с Остроумовым. Покружились над островами, над строящимися укреплениями и батареями. Потом меня перехватил Эссен, а Сергей Васильевич продолжил свои воздушные инспекции с либавскими пилотами. Я смотрю, они тоже без дела не сидят, регулярно облётывают район, что-то фотографируют, мотаются над морем и сушей. Заметил, что начали почти все пристёгиваться, уже перестали этого стесняться, потихоньку уходит бестолковый и опасный авиационный гонор. К сожалению, пулемёты появились пока лишь на двух самолётах. Один у командира и второй у старшего лётчика авиароты. Медленно набирает обороты маховик перемен. Но хоть как-то крутится. Надеюсь, что постепенно раскрутится…
Ближе к середине августа вышел из госпиталя Михаил, и тут уж мне не удалось отвертеться от банкета. Собрались вечером офицерским составом роты в ресторане. Посторонних не было, высоких чинов вокруг не наблюдалось, поэтому посидели душевно, отметили наше награждение. Вахмистр стеснялся в непривычной для себя офицерской среде, держался скромно рядом, не высовывался. Долго засиживаться не стали. И никто не перебрал, не то сейчас воспитание. Да и время военное не позволяет, не поймут в обществе весёлых гулянок.
На следующий день с горечью и больной головой вспоминал момент расчёта. Платить-то за банкет пришлось мне. Вот интересно, инициатива не моя, мне это ни с какого боку не упало, а всё равно крайним сделали. Этак мне и на бомбы денег не хватит. А драгоценности трогать не хочется.
Видимо, так меня этот вопрос напряг, что даже встреченный на аэродроме чуть позже Остроумов обратил внимание на странно-задумчивое выражение моего лица. Ну и я не выдержал. Раскололся до самого донышка. Мол, денег на бомбы не хватает.
Так вы что, бомбы на свои деньги заказываете? — удивился генерал.
А то он этого не знает. Или что, и правда не знает? Не может этого быть!
— Затраченных денег вам никто не вернёт, а последующие заказы попрошу оформлять в письменном виде. Вернусь из полёта, отдадите мне. Постараюсь решить эту вашу проблему. Ишь, на свои он заказывает. Удивляюсь я вам, Сергей Викторович. Вы порой себя словно ребёнок малый ведёте.
Выходит, замечают иной раз окружающие некую странность в моём поведении. Не до конца я вжился в это время, аккуратнее нужно быть, аккуратнее. Хотя странного-то я ничего в своих поступках не видел. Всё делаю, как обычно. А для кого обычно? Для меня того? Или для меня этого? Да ну их куда подальше, эти мысли, сам запутаюсь. Живу и живу, а что удивляются некоторые, так это у меня характер такой. И всё! Поэтому и промолчал в ответ на укор, потому как не знаю, что отвечать. И инспектор молчит, смотрит, точно ответа ждёт. Да не будет ответа.
— Хорошо, Сергей Викторович, что молчите. Только разговор мы с вами обязательно продолжим. Вот вернусь с облёта, и продолжим.
А почему это Остроумов не со мной полетел? Вот он же я? И свободен как раз…
Присел на банку из-под масла, прислонился спиной к фанерному боку фюзеляжа. Фуражку рядом положил, пусть голову ветерком обдувает. Михаил с другой стороны возится, брезент расстелил, пулемёты снял, чисткой занимается и заодно языком мелет, байки травит. Собралась вокруг него небольшая группка механиков, смешки долетают. О чём это он? Прислушался. Так это он свои похождения в госпитале описывает. Ну, балабол!
Пропала разом головная боль, резко поднялся на ноги, жестянка загромыхала, отлетела в сторону.
— Вахмистр, почему посторонние у самолёта? Что, ни у кого никаких дел нет? Так я сейчас мигом всем работу обеспечу! Самолёт в масле, стыдоба какая!
Миг, и вокруг самолёта никого не осталось. Смотрю на растерянного Михаила, а тот тряпку в руке зажал, оправдываться пытается. Не дошло, видимо, почему это поручик взъярился.
— Сергей Викторович, какие же они посторонние? Все свои, механики наши.
— Иди-ка сюда. Да, ко мне поближе, вот так. Ты что же, сукин сын, делаешь? Зачем санитарок и сестёр позоришь, слухи распускаешь? Всё, видеть тебя не могу, ступай прочь.
— А пулемёты… — ничего не понимающий напарник смотрит растерянно.
— Сам закончу. Вахмистр, не доводите до греха, ступайте прочь.
Смотрю прямо в лицо, вижу, как напряглись желваки на скулах, как непонимание сменяется сначала обидой, а потом и яростью.
— Ну! — рявкаю прямо в лицо Михаилу, и он поникает, отступает, разворачивается и уходит, так и не выпустив из рук промасленную тряпку.
Если ничего не поймёт, придётся искать нового стрелка. Как жаль-то. Но и терпеть подобное не хочу. Сначала здесь язык распустил, потом ещё где-нибудь, а ведь так и в серьёзные неприятности можно запросто вляпаться. Я бы ещё понял подобный трёп — всё-таки мужской армейский коллектив, если бы через смешки до меня конкретные имена не долетели. Нельзя так делать! Грязно!
За чисткой пулемётов успокоился, словно отпустила, распрямилась внутри некая тугая пружина, перестали дрожать от выброшенного в кровь адреналина пальцы. Хотя что тут чистить-то? Если только в качестве профилактики.
С Михаила мысли плавно перетекли на размышления о собственной жизни. Кручусь эти месяцы, словно та белка в колесе. Всё пытаюсь что-то сделать, что-то изменить, придумать, стараюсь, чтобы люди эти мои придумки переняли. Процесс, как говорил один политический лидер в моём времени, пошёл, но уж очень медленно пошёл, скорее зашкандыбал на хромых ножонках. А я за этими своими стараниями света белого не вижу…
Поднял пулемёты в кабину, закрепил на штатные места, спрыгнул на землю. Протёр тряпочкой магазины, набил патронами, сложил стопкой, убрал туда же. Всё? Всё!
А тут как раз с моря быстро нарастающее тарахтение мотора послышалось. Вернулась с облёта лодка с Остроумовым. Придётся идти встречать. Интересно, что ещё мне генерал намеревается сказать?
— Это хорошо, что вы меня дождались, Сергей Викторович. Проводите меня до штаба, заодно и договорим. Фотоаппарат примете?
Пришлось подхватывать и нести эту неудобную штуковину. Сначала держал перед собой, потом попробовал нести на боку, в конце концов, плюнул и взгромоздил неудобную коробчонку на плечо. Ну и что, что неприлично, зато так удобнее. Мучаюсь и слушаю Остроумова.
— Патенты я оформил. Как и уговаривались, на себя и на вас. Не сам, конечно, оформлял, чиновники Адмиралтейства занимались. Но на этот счёт можете не беспокоиться.
— Да я и не беспокоился, — пропыхтел, перехватывая в очередной раз неудобный агрегат. А ведь пришлось нести и коробку с пластинами. Морока, да и только.
— Ну, батенька, беспокоились вы или нет, не знаю, а порядок прежде всего. Нового ничего не придумали? Нет? Ну да ладно, какие ваши годы, придумаете ещё. Парашюты эти я у Котельникова купил. Опережая ваш вопрос, сразу отвечу. Приобретал на казённые средства и уже за них отчитался. Так что ничего вы мне не должны. Кстати, очень интересный разговор у меня получился с этим артистом. Нет, как артист он выше всяких похвал, но… То, что он придумал… Чем-то он мне вас напомнил. Вы действительно так уверены в этом его изобретении?
Последнее слово у генерала вылетело с такой долей скептического сомнения, что мне поневоле пришлось встать на защиту изобретателя.
— Конечно, уверен. Даже более того, за этим изобретением огромное будущее. Вот увидите, пройдёт совсем немного времени и без парашюта ни один лётчик в небо не поднимется.
— Думаете? — сомнение в голосе генерала можно было на хлеб намазывать. — Однако вы мне ещё никогда глупых советов не давали. Может быть, может быть…
— Тем более французы уже поняли и подхватили эту идею. Одни мы, как всегда, в хвосте плетёмся, — продолжил я свою мысль.
— Что же, обещаю, что подумаю над тем, что вы мне сказали. Может, и впрямь поддержать этого актёра? — задумался вслух Остроумов. — Денег там немного потребуется, наладим совместное производство…
Э-э, а как же я? Снова мимо кассы? Вот и иди после такого навстречу людям!
— Вы бумагу составили?
— Какую бумагу? — растерялся и не успел переключиться со своих мыслей на вопрос.
— Право же, Сергей Викторович, вы меня удивляете. Требование выполнить ваш конкретный заказ, исходя из определённых нужд за казённый счёт.
Бр-р, как завернул-то. Осмыслить бы сказанное.
— Не успел, пулемётами занимался, — брякнул, не подумав.
— Да-а? Больше некому? Впрочем, это не моё дело. А рапорт вы в штабе сейчас же и напишете.
— Ваше превосходительство, — решился я, потому как, судя по всему, настроение у генерала сейчас хорошее и грех не воспользоваться такой возможностью. — Отпустите меня на фронт. Ну не могу я в тылу сидеть, когда война идёт.
— Что?! — Остроумов даже остановился и развернулся ко мне. — Я правильно услышал? На фронт?
А я чуть было не налетел на него. Потому как отставал на полшага и не ожидал такой резкой реакции на мою просьбу.
— Вы в своём уме, господин поручик? Я-то думал, у вас голова на плечах. А оказывается, там, простите, кочан известно какого овоща. Вам здесь подвигов мало? На фронт захотелось? А здесь что? Тогда куда вы собрались и в качестве кого? Простым лётчиком? — разошёлся не на шутку генерал, обращая на нас внимание редких прохожих.
Прекрасно, уже вечером все в Ревеле будут знать о моём разносе. Ну и бог с ним.
— Можно и простым, — пожал я плечами.
— Про-остым, вон оно как. Плечами он мне тут пожимает. Что вы себя словно барышня ведёте, жеманничаете. Смирно! Вы офицер или кто? Извольте выглядеть соответствующим образом. И опустите вы в конце концов на землю эти штуки.
Ух, как разошёлся-то. А фотоагрегат с пластинами и вправду лучше опустить. А то ещё брякну в сердцах о булыжник. А они-то тут при чём?
— Для вас, поручик, фронт здесь! — Остроумов даже ногой притопнул, явно указывая мне место моего фронта. И тут же заговорил совсем другим тоном: — Сергей Викторович, голубчик, ну какой вам фронт? С вашей-то светлой головой, с вашими навыками? Мы вообще хотели рекомендовать направить вас инструктором в Гатчинскую авиашколу. Думаете, я за красивые глаза добился вашего перевода в столицу? Ошибаетесь, поручик, сильно ошибаетесь. И командир авиароты в Пскове вас хорошо характеризовал, и на заводе в Москве к вам присматривались. Даже здесь успели себя зарекомендовать с лучшей стороны. Неужели не заметили? Да и мы с адмиралом свои выводы сделали. У Николая Оттовича в отношении вас некоторые идеи появились. Да послать вас на фронт — это всё равно что… Ну, допустим, что-то вроде того, как микроскопом гвозди забивать. Вы меня понимаете?
Ничего себе заходы. Нет, такой хоккей нам не нужен. И инструктор из меня как из… Стоп, я что, уже начал всерьёз рассматривать это даже пока ещё не предложение? Ни за что! Так и ответил.
До штаба молчали. Генерал, судя по всему, не понимал моего категорического отказа, я — потому что обдумывал услышанное. А дальше штаб, кабинет и продолжение прерванного разговора. Ничего не ответил, взял время на подумать. Всё равно никто меня никуда не отпустит, это я однозначно понял. Или уподобиться кадету и самовольно удрать на передовую, что будет выглядеть даже не смешно, или попробовать остаться здесь, в крепости и приносить пользу… А там, в авиашколе, я что, не буду приносить пользу? Если начну по-новому обучать пилотов? Не знаю, нужно и впрямь хорошо подумать. И с Лебедевым как-то определиться надо. Если ничего не поймёт, буду искать ему замену.
Разговор с Михаилом продолжился вечером, в нашей общей комнате. И начался он с извинений. А потом напарник попытался объяснить свой проступок. Мол, окружающая среда виновата, друзья-товарищи такие.
— Да при чём тут среда! — вспылил я и сразу же резко заткнулся. Потому что себя вспомнил. Я же точно так же всё время под эту среду подстраиваюсь. Только Михаил под свою, унтер-офицерскую, а я под какую? Тоже под окружающую, офицерскую? Тогда чем я лучше? Почему указываю вахмистру, как ему себя вести нужно?
Сел на стул, жестом попросил Михаила замолчать и примоститься на кровать напротив, задумался крепко. Я же вроде как попаданец, в образ, в эпоху вживаюсь, в среду обитания, если проще сказать. И до сей поры местные нормы нравственности не вступали в противоречие с моими личными нормами, привнесёнными извне. Получается, эти самые нормы поведения и морали всегда одни, от времени не зависящие? Тогда что нас заставляет отступать от этих норм? Собственная распущенность? Внутреннее желание вседозволенности?
Замотал головой — сейчас я в такие дебри залезу, откуда не вылезу. Проще нужно. А нужно ли? Получается, нужно. Мне самому нужно.
И я постарался рассказать, объяснить Михаилу промелькнувшие в моей голове мысли. Он же умный парень, явно образованный, чувствуется правильное воспитание. Надеюсь, поймёт. Или действительно так окружающая среда влияет на личность?
С утра день не задался. Проснулся с больной головой, отправил Михаила на аэродром, а сам поплёлся в мастерские. Проверять, что сделали с сиденьями. Увиденное полностью устроило, особенно после того, как забрался в кабину и уселся на парашют. Сделали точно так, как я и объяснял. Примерился к новым ремням, всё отлично. До идеала, конечно, далеко, но за неимением гербовой, как говорится, и так сойдёт. Даже головная боль отступила.
Спрыгнул на землю, поблагодарил ожидающих моего заключения механиков, отвёл в сторонку инженера и рассчитался с ним полностью, как и договаривались. Дальше он уже сам разберётся.
Самолёт укатили на поле, а я направил свои стопы в штаб. Время, данное мне на принятие решения, вышло. А я так и не определился с формулировкой отказа. Ну не хочу я в тылу прозябать, не выдержу. Умом всё понимаю, но… Не смогу…
На входе в штаб и узнал о проблемах нашей армии в Восточной Пруссии. Вот оно, началось. И я с решительным видом направился к лестнице. Всё-таки буду настаивать на своей просьбе!
Никто меня никуда не отпустил. Единственное, на что пошли, так это разрешили мне временное перебазирование в Либаву. И задач столько насыпали, что замучаюсь разгребать. Это и воздушная разведка, и обнаружение подводных лодок, и обязательное сопровождение миноносцев. Это чтобы скучно не было. А на самом деле буду я предоставлен сам себе. Потому как в предписании командиру порта написано оказывать всяческое содействие и препятствий не чинить. Это мне Ичигов по секрету рассказал, вручая запечатанный пакет с этим самым предписанием.
Ох, чую, сегодня меня наши либавцы на клочки порвут. Это они ещё не знают, кто именно виноват в их переводе. Ничего, вытерплю. Не стану же я рассказывать, что с ними было бы, если бы крейсера начали обстрел форта, порта и города? Не стану, поэтому пусть рвут. А было бы или не было… Главное, все живы. И у меня на этот счёт появились кое-какие мысли, недаром же я так старался их сюда, именно в Ревель, перетянуть. Вот наберу себе чуть больше баллов в глазах командующего, авторитета подзаработаю и подкину адмиралу свою идею…
А мне нужно готовиться к вылету. Почему попросился именно туда? Так я на своём «Ньюпоре» с его увеличенными топливными баками вполне могу даже до Кёнигсберга долететь и вернуться обратно. Поэтому берём на самолёт максимально возможное количество бомб. Оставляем всё лишнее здесь, в нашей комнате — и вещи, и патроны. Единственное, это свой саквояж в банк на хранение определю.
Озадачил Михаила, оставил его заниматься укладкой багажного отсека, а сам поспешил забрать саквояж и отправился в банк.
Через час мы поднялись в воздух. Выждал, когда море впереди очистится от баркасов и кораблей и установил максимальные обороты мотору. Разбегались долго и тяжело, ушли почти с самой кромки аэродрома. Прошли над водой, тяжело гудя мотором, разгоняя растревоженным воздухом волны под нами, медленно набрали скорость, развернулись блинчиком и поскреблись вверх, медленно и печально. Ну не поднялась у меня рука оставить часть бомб. Забрали всё, что заказывал и что нам успели сделать.
Плюсом добавился вес двух парашютов. Перед вылетом объяснил и показал, как с ним управляться, и лично застегнул подвесную на Михаиле. Пусть привыкает.
Всё, по альтиметру тысяча метров. Так и полетим на этой высоте. Выше просто не получается забраться, мощности мотора не хватает, сказывается сильный перегруз. Это у меня много подобного опыта взлёта с максимальными весами, потому и смог взлететь. И вряд ли кто-то ещё сейчас смог бы повторить подобное. Получается, всё-таки прав был Остроумов? Нужно было принимать предложение идти инструктором? Может быть, может быть. Подумаю ещё. Потом.

Глава 16

И ещё одно. Пожалуй, самое для меня основное и главное. Такое, что занимает сейчас все мои мысли…
Непосредственно перед самым вылетом прямо к самолёту приехал Ичигов. Я уже запускаться собрался, а тут автомобиль на лётное поле выскочил. Притащил за собой клуб пыли. Ветер обрадовался, тут же этот клуб подхватил, в кабину забросил, заставил поморщиться. И не только от пыли, а от неожиданной и потому особенно досадной задержки. Что ещё за новые вводные?
— Поручик, вас командующий срочно вызывает. Прошу в автомобиль.
Недавно же был в штабе? Сделал непроницаемое выражение лица, выбрался из кабины, расстегнул шлем, куртку, сунул в протянутую руку Михаила. Забрался на заднее сиденье автомобиля, пытаясь угадать, чем мог быть обусловлен такой срочный вызов. Грехов особых за собой не знаю и не помню, которые могли бы так неожиданно всплыть. Если только по незнанию что-то где-то умудрился учудить, так ведь тогда ждать бы не стали, сразу бы всё мне в глаза и высказали. Или неужели Высочайший вызов в столицу пришёл, как и говорили-обещали? Да, нет, не может такого быть, это-то точно нереально, на грани фантастики.
Поехали. Пожал про себя плечами: «А почему бы и нет? За спрос денег не берут».
И поинтересовался причинами такого срочного вызова, постаравшись облечь его в этакую лёгкую форму. Мол, просто так поинтересовался, между прочим, а на самом деле мне это вовсе даже и неинтересно. Подумаешь, из самолёта перед самым вылетом выдернули. Ничего особенного.
Ичигов на мой законный вопрос предпочёл отделаться незнанием, по-штабному ловко ушёл от ответа. Ладно, ехать недолго, тут совсем рядом, можно и потерпеть. Всё равно дальше фронта не пошлют, а мне именно туда и нужно.
В приёмной вместо выступавшего в данном случае посыльным Ичигова сдерживал наплыв посетителей в мундирах и без оных незнакомый мне ранее высокий и подтянутый капитан. Видел его вроде бы как один раз в оперативном отделе, но точно в этом не уверен. При виде нас, а точнее Ичигова, он не сдержал облегчённого выдоха и сразу же переключил внимание рассерженно гудящих визитёров на адъютанта. И откланялся с неприкрытым выражением явного довольства на лице:
— Всё, господа, больше ничем не могу вам помочь. Все вопросы, пожалуйста, к старшему лейтенанту. — И быстренько ретировался из приёмной. На ходу дружески подмигнул мне, в прищуренных глазах словно чёртики промелькнули.
Интересно. Похоже, ничего особо страшного меня в кабинете не ждёт.
А Ичигов на ходу раскланялся с уходящим капитаном, остановился возле двери в кабинет командующего, развернулся лицом в приёмную, подождал, пока затихнет гул голосов, и коротким взмахом руки пригласил меня проходить.
Под недовольное молчание присутствующих я потянул на себя дверь, шагнул за порог, одновременно оценивая обстановку внутри, выполнил три чётких строевых шага и доложил адмиралу о прибытии. Так, Колчака я знаю, а вот с третьим присутствующим офицером не знаком. Видел несколько раз мельком, но ни имени, ни фамилии не удосужился узнать. Как-то не до того мне было.
— Знакомьтесь, Борис Петрович, это и есть тот самый неугомонный поручик, Грачёв Сергей Викторович.
— Капитан второго ранга Дудоров Борис Петрович, заведующий организацией воздухоплавания. Уверен, что вы обо мне наслышаны.
Кивнул в ответ, давая понять, что да, наслышан. Ведь и впрямь мелькала порой в разговорах с лётчиками эта фамилия. Даже и видел вроде бы как один раз. А больше ничего о нём и не знаю. Да и видел я его давно, даже и подзабыть за это время успел, не до запоминаний мне было. В отъезде был? И только сейчас вернулся? Интересно, для чего я так срочно ему понадобился? А что именно ему, так я в этом совершенно уверен.
— А Александру Васильевичу, думаю, вас представлять не нужно. Знаю о вашем совместном плодотворном сотрудничестве, — Эссен улыбнулся стоящему у закрытого шкафа Колчаку и тут же стёр улыбку с лица. Сделал коротенькую, на пару секунд, паузу и придавил меня взглядом из-под седых бровей: — Борис Петрович только что приехал. И именно по вашу душу, Сергей Викторович. Прошу вас выслушать его очень внимательно.
— Поручик, знаю, что вы готовы вылетать, поэтому надолго вас задерживать не стану, перейду сразу к делу, — буквально сразу же после слов адмирала вступил в разговор Дудоров. — Насколько мы смогли понять, вы являетесь приверженцем бомбового удара. Даже придумали свой механизм сброса и собственную конструкцию авиабомб. Ответьте, почему не использовали уже готовые? Чем вас система Шнейдера не устраивает?
А они разве уже есть? И что это за система? Я-то откуда это мог знать? Пожал плечами. Пока не знаю, что отвечать, да и стоит ли вообще отвечать. Что хочу, то и использую. Дудоров не дождался ответа и продолжил:
— Не желаете отвечать… Ваше право. Признаю, что ваше изобретение проще и надёжнее, а механизм сброса вообще элементарно работает. Сами придумали?
И я в очередной раз пожал плечами в ответ на вопрос. Пусть как хотят, так и понимают.
— У нас есть предложение. Что вы скажете, если мы предложим вам пересесть на гидросамолёт?
— Отвечу отказом, — проигнорировал строгий взгляд Эссена. — Меня мой «Ньюпор» полностью устраивает. И по загрузке, и по лётным характеристикам. Самолёты Сикорского на поплавках с ним даже рядом не стоят.
— Интересно, — Дудоров быстро глянул на адмирала и прошёлся к окну и обратно. Остановился на прежнем месте, заложил руки за спину, наклонил голову вперёд, словно бодаться собрался. — О гидропланах Сикорского мы чуть позже поговорим. Пока меня больше интересует ваш доработанный «Ньюпор». Вы ведь и к нему свои руки и голову приложили? Насколько я знаю, все изменения в конструкцию именно вами предложены?
На этот раз я решил плечами не пожимать. Только ответить нужно как-то… Хитро, что ли? Чтобы акцент общего внимания переключить на кого-то другого. На кого? Ага!
— Да, мною. Но я не смог бы ничего сделать, если бы не помощь директора завода и полковника Глебова. Именно благодаря их личному участию и увидели свет эти мои, как вы сказали, изменения в конструкции. Надеюсь, вы об этом знаете?
— Да, об этом докладывали. Однако вернёмся к нашему предложению. И не спешите сразу отказываться, сначала дослушайте до конца и подумайте хорошо. В таком деле торопиться нельзя. Александр Васильевич, — короткий взгляд на Колчака, — характеризовал вас как опытного, вдумчивого и бесстрашного офицера. Об этом и ваши дела, и награды свидетельствуют. Постарайтесь оправдать такую его характеристику и доверие.
Что же он так настаивает? И адмирал молчит, только посматривает в нашу сторону периодически, а сам бумагами на столе якобы занялся. Колчак вообще к шкафу отвернулся, стоит вполоборота. И где Остроумов? По идее, он тоже должен в этом кабинете находиться, всё же я в его прямом подчинении нахожусь.
— Надеюсь, вы знакомы с воздушными гигантами Сикорского?
Кивнул коротко, все о них слышали.
— Хорошо, что знакомы. В Либаве как раз перед войной проходил испытания опытный образец такой машины. Сообразили? Вижу, что сообразили. Да, новый гидросамолёт. И показал он себя очень неплохо. К сожалению, нам не удалось полностью провести и закончить все запланированные испытания, помешали известные события. Согласно первоначальному плану Либавскую станцию при наступлении этих самых событий должны были перевести на точно такую же станцию острова Эзель, но… Александр Васильевич разработал и представил новый план. И его превосходительство счёл необходимым и возможным принять его. Как вы знаете, было принято решение отправить гидросамолёты сразу в Ревель, а «Муромца» — в Петербург.
А я-то думал, что это моя заслуга, а оказывается, это его превосходительство с начальником оперативного отдела так решили. А чего я ожидал? Что по-другому скажут? Наивный.
— Но ведь здесь тоже ничего не было, пустой мыс. Для моего «Ньюпора» только успели полосу подготовить, траву выкосить.
— Да, пустой. Но его превосходительство пообещал, что поспособствует быстрейшему вводу в строй Ревельской станции. Вас не удивляет, почему я вам так подробно всё это рассказываю? Николай Оттович настоял на этом. Благодаря вашей удачной бомбардировке этот план был утверждён в Петербурге. Но вернёмся к новому гидросамолёту. Сейчас им командует лейтенант Лавров. И, как вы, тоже недоволен своим бездействием. Подал рапорт об отправке на фронт, в действующий авиаотряд. Мы пока не решили, удовлетворять это прошение или нет, но придержать придержали до результатов нашего разговора. Александр Васильевич предложил, а его превосходительство поддержал вашу кандидатуру на эту вакантную должность. У вас больше опыта и лётной практики, великий князь вам благоволит. Уверены, что там вам самое место, — сделал коротенькую паузу, вильнул взглядом на моего Георгия и вкрадчивым голосом добавил: — На «Илье Муромце» столько бомб можно будет в полёт брать, что… Опять же четыре пулемёта Максима на борту… А если использовать его в качестве носителя торпед? А, Сергей Викторович? Это же как раз всё то, что так вам нравится и что вы с таким успехом используете. И используете с такой эффективностью, которой ни у кого пока нет. Вот и Александр Васильевич на этом «Муромце» только вас в качестве пилота и видит.
— Я же говорю, поручик, черти вам ворожат, — оторвался от бумаг Эссен. — Да что вы мнётесь, словно барышня? Соглашайтесь. Поверьте, там вам самое место будет. Столько всего сможете наворотить…
— Да чего я в Петербурге-то наворочу?
— Почему же в Петербурге? Освоите самолёт, механизмы, сработаетесь с командой, и добро пожаловать назад, к нам. Для чего-то же я согласился на ваше предложение, которое самым чудесным образом совпало с мнением Александра Васильевича, и дал добро на перебазирование Либавской станции сюда? Будем создавать новую структуру у нас на флоте под личным управлением капитана второго ранга, — сделал многозначительную паузу, чтобы мы все прониклись сказанным, и закончил: — Александр Васильевич, вы не ознакомите нас со своими планами?
— Мы уже её создаём. Она отлично вписывается в ранее утверждённую схему, — развернулся от созерцания содержимого шкафа Колчак. — Только радиус действия имеющихся у нас гидросамолётов и летающих лодок не позволяет их использовать в полном объёме из этого порта. Поэтому и заинтересовался Борис Петрович вашим самолётом, его практическим применением. Подсказал решение. На московском заводе раньше срока приступили к изготовлению десятой модели «Ньюпора» со всеми вашими переделками. Инженерное управление изучило доклад полковника Глебова и утвердило результаты испытаний. Мы запросили четыре аппарата усовершенствованной модели с увеличенными баками и более мощными моторами. Пока четыре. Дальше. Основной ударной единицей сделаем «Муромца», а в сопровождение и прикрытие пойдут новые аэропланы отряда. Если понадобится, будем здесь ставить их на поплавки. Можно будет использовать ваши предложения по воздушной разведке и фотосъёмке. Впрочем, мы их уже используем по мере возможности. Самолёты не простаивают, лётчики из кабин не вылезают. Основная база нового подразделения будет здесь, в Ревеле. Уже полностью организована работа мастерских, оборудовано хранилище топлива. Запасная станция на время боевого применения так и останется на Эзеле.
Неужели наконец-то что-то начинает срабатывать? Зря, что ли, я личные отношения с начальством налаживал? И с оперативным отделом штаба? Вот и первые результаты проявились. Про «Муромца», к своему стыду, даже как-то ни разу не подумал, наверное, потому что он мне на глаза не попадался. А так идея хорошая, даже очень. Опыта эксплуатации многомоторной тяжёлой техники у меня достаточно, ни у кого здесь столько нет. Да ещё и в столице какое-то время буду находиться. Уж там-то я в этот раз обязательно должен встретиться со всеми нужными мне людьми. А если удастся с самим Сикорским поговорить… Да конструкцию хоть немного измен… А ну-ка…
— Разрешите вопрос?
Получив в ответ согласный кивок, продолжил:
— Можно будет внести кое-какие изменения в конструкцию «Ильи»?
— Быстро как у вас, поручик, всё получается. Раз и изменения в конструкцию. Что, уже придумали что-то своё? А польза делу будет?
— Обязательно будет. От всех моих предложений какая-то польза есть.
— Однако, как вы о себе хорошо думаете… Ну-ну… Но, может быть, это и к лучшему. Быть в себе настолько уверенным. Только так и можно через некоторых наших чиновников пробиться. Дерзайте, господин поручик. Только предварительно все свои переделки согласовывайте.
С кем согласовывать-то? Кого я там знаю?
— А можно будет все возникающие вопросы через полковника Глебова решать?
С ним я отлично сработался. Самому, как только что подтвердил мои мысли Дудоров, пробивать и продвигать свои задумки через чиновничьи преграды как-то нет никакого желания. Да и кто будет выслушивать идеи армейского поручика? Пусть и авиатора с практическим и боевым опытом?
Александр Васильевич глянул на Дудорова, Дудоров же бросил короткий взгляд на Эссена. Я успел заметить, как в утвердительном жесте опустились веки под густыми бровями.
— Думаю, мы сможем решить этот вопрос. Обратимся к его превосходительству генерал-майору Остроумову Сергею Васильевичу, всё-таки это его епархия. Не думаю, что он нам откажет в такой малости…
Вот ещё один вопрос, который мне нужно будет самому решать. Мало ли кто там за меня похлопочет, а к Остроумову мне лично подойти нужно. Обязательно. И всё рассказать, весь расклад по этому разговору. Потому что поступи я иначе, и это будет выглядеть явным неуважением к этому человеку. А он столько для меня хорошего сделал. И наверняка ещё сделает. О! Кстати! Если на заводе начали выпускать самолёты с моими изменениями, то, получается, патенты заработали? А где тогда отчисления? Нужно будет обязательно уточнить. Вот какие у меня выверты сознания.
На этом разговор не закончился. Они-то думали, что я растаю от такого щедрого предложения, а я неожиданно упёрся. Потому что при всех многочисленных плюсах сразу увидел почти столько же минусов. Нет, я, конечно же, предварительное согласие дал, это каким же болваном нужно быть, чтобы от такого предложения и подобной возможности отказываться. Но! Если самолёт будет базироваться в Ревеле, то сюда же нужно будет переводить и производство авиабомб. А то все запасы в порту за раз выгребем, и сиди потом на попе ровно, придумывай на замену всякую ерунду из артиллерийских снарядов. Не хочется от кого-то зависеть, гадать, привезут или нет вовремя бомбы. Я уже не говорю про заправку топливом. Что там за хранилище? Рассчитано ли оно на будущие потребности? Да этот монстр за один вылет сожрёт полугодовой запас горючего всей авиационной станции порта! А если на него поставят этот самый механизм для прицельного сброса торпед, то где их потом брать, эти торпеды-то? Ладно, с этим я несколько погорячился. Торпеды здесь взять не проблема, только нужные бумаги вовремя заполняй. А вот как их в самолёт загружать, подвешивать? Они же тяжеленные да огромные. Краном тут не подлезешь, придумывать что-то придётся. Или в столице эта проблема уже решена? Ну и самое главное, это же целая новая служба нужна будет. А прицельный сброс бомб? Ладно я на своём самолёте по сапогу, так сказать, работаю, а на этом гиганте такой финт не пройдёт, тут именно что прицел нужен будет. И ещё несколько подобных мелочей, что сразу пришли на ум. Вот я все их и вывалил на адмирала и Дудорова. И получил простой ответ: «Вот полковник Глебов и займётся решением всех этих вопросов». Нашли и определили крайнего. Вот он мне за это спасибо-то скажет…
И самый важный вопрос. А кто всем этим командовать будет? Поставят какого-нибудь дуболома, и вся затея коту под хвост улетит.
— Начальником новой станции я так и останусь, — ответил на мой вопрос Дудоров. — С вашим назначением на должность будем решать после вашего же окончательного согласия.
Это хорошо, что начальник уже есть. Кстати, а я ведь за начальника и командира того капитана принимал. Ошибся? Да и ладно, немудрено это. Я же с лётчиками станции почти не контактирую, у них свои задачи, у меня свои. И подчинение у нас разное. А то, что мы тогда моё награждение обмыли и за одним столом с ребятами посидели, ни о чём не говорит. Так, поверхностно познакомились. Но ребята они, правду сказать, отличные. И летают неплохо, из своих самолётов практически не вылезают. На сопровождение, разведку и фотографирование акватории.
А предварительное согласие я, конечно же, дал. Но с обязательным условием, что никто не будет препятствовать мне вот в этой моей крайней командировке. Потому что была в конце разговора ещё одна настойчивая попытка отговорить меня от предстоящего полёта, но я упёрся. Раз запланировал, надо сделать. Заодно будет время тщательно обдумать поступившее предложение. Может, ещё что умное в голову придёт?
Единственное, так это обрезали срок этой моей командировки. Правда, взамен обрадовали одним, но очень важным уточнением. Действовать в особых случаях по собственному усмотрению. И бумаженцией соответствующей снабдили. Дудоров вручил да напоследок рекомендации озвучил:
— Канцелярию по авиационным делам при главнокомандующем Северо-Западным фронтом я известил. В крайнем случае выходите напрямую на Александра Васильевича Каульбарса. Его превосходительство замечательный лётчик, он вам поможет.
Ох, что-то слишком много внимания оказывается прикованным к моей скромной персоне. И много прав дают, что тоже очень даже удивительно. Ох, не к добру всё это. Не спалиться бы где по незнанию реальности…
Так что слетаю в Либаву, осмотрюсь, выполню пару разведок на предельный радиус. Если получится, попробую и над Пруссией полетать. Обязательно использую бомбы… Бомбы. После поступившего предложения я уже не так оптимистично смотрел на свои скромные, как оказалось, запасы. М-да, если представить несколько моих самопальных бомб на внешней подвеске «Ньюпора», то в свете поступившего предложения с новыми возможностями «Муромца» это… Это как сравнивать малолитражку и большегруз. Интересно, сколько полезного груза «Илья» может на борт взять? Дудоров называл цифры, но я к ним отнёсся скептически. Пока сам не проверю, не поверю. Посмотрим. Гм, «Илья», «Илюша»… Покатал на языке знакомое имя, улыбнулся. Что там, в прежнем моём мире, мы наш самолёт ласково «Илюшей» называли, что в этом судьба снова на технику с таким знакомым названием выводит.
Значит, так кому-то там, на самом верху, нужно… И я, запрокинув голову вверх, в синий купол неба, зацепился взглядом за белые шапки облаков.
Обратный путь на аэродром мне пришлось проделать пешком. Про автомобиль все как-то разом после завершившегося разговора дружно забыли. Но это и хорошо. Можно спокойно пройтись, подумать, разложить по полочкам весь этот разговор. Успею я с вылетом. Некуда торопиться.
Тишина на поле. Пусть оно и небольшое размерами, но всё равно для меня это лётное поле. Лодки и гидросамолёты с воды летают, так что моим мыслям никто не мешает, никто не отвлекает, никого постороннего вокруг нет.
Ещё раз прохожу с осмотром вокруг самолёта, отбрасываю лишние сейчас размышления о недавнем разговоре и полностью сосредотачиваюсь на предстоящем полёте.
Запускаемся, готовимся к взлёту и летим в Либаву. Михаил притих у себя в кабине, даже не возится. Тоже раздумывает, наверное, потому как я его сразу же озадачил поступившим предложением. Пусть голову поломает и примет решение — оставаться ему в Ревеле или ехать со мной в столицу принимать новый самолёт. Не всё там просто будет. Придётся и поучиться…

Вот такие воспоминания крутятся сейчас в моей голове под неумолчное монотонное тарахтение мотора. И неизвестно ещё, что крутится быстрее, мои мысли или пропеллер перед глазами. Да ещё этот разговор с Остроумовым о Гатчинской авиашколе! Прокручиваю оба разговора и понимаю, что трудно мне придётся по возвращении. Прямо узел какой-то вокруг меня завязался…

Сейчас, когда мы возвращаемся назад, в Ревель, на истерзанном самолёте и на последних резервах еле дышащего мотора, я прекрасно осознаю, что нужно было не брать паузу на раздумье, а сразу идти с разговором к Сергею Васильевичу и в этот же день отправляться в Петербург. Зря столько времени потерял, всё без толку. Ну, почти всё. Ведь кое-что я всё-таки сделал. Какой-то задел на будущее, хочется надеяться.
Почему мою голову терзают столь мрачные мысли? Да потому что вся эта командировка обернулась практически впустую потерянным временем. Хочется надеяться на обратное, но после того, как столкнулся с неповоротливым армейским управленческим аппаратом, его инертностью и разобщённостью, последние надежды развеялись в прах. Да мне небеса благодарить нужно за нормальное ко мне отношение и участие Остроумова и Эссена…
Нет, я само собой исправно поднимался в воздух, выполнял облёт по предварительно согласованному маршруту, докладывал после посадки обо всех замеченных в море судах. И всё шло как обычно. Даже умудрился один раз забраться на территорию, занятую противником. Довелось и бомбы сбросить по колоннам на марше, и из пулемётов по разбегающимся немцам вволю пострелять, и пофотографировать результаты своих действий. Где была такая возможность, само собой. Но уже прежнего задора не было, ясно понимал, что это не те масштабы. Так, если только попугать да пошуметь немного. Нечего мне больше в Либаве делать.
И немецкие моряки прежних ошибок не повторяли. На удивление быстро сделали нужные выводы из прошлой моей удачной атаки и организовали службу воздушного наблюдения и прикрытия своих судов. Потому как на подходе к первому же обнаруженному нами военному кораблю наткнулись на плотный, даже не заградительный, а довольно-таки прицельный огонь. И несолоно хлебавши убрались прочь, на прощание огрызнувшись из пулемёта парочкой длинных очередей.
На отходе столкнулись с авиацией противника. Наверняка это с кораблей успели вызвать подмогу. Решили отыграться за прошлое.
Перехватили нас над морем, уже в прямой видимости берега. И зашли они как раз оттуда, с суши, замаскировались на её тёмном фоне, поэтому мы их и заметили поздно. Даже не я заметил, а мой стрелок-наблюдатель, честь ему и хвала.
Михаил в плечо толкнул, привлекая внимание. Показал рукой вправо и вниз. Ничего не вижу. Чуть накренил самолёт вправо же и только тогда заметил три массивных силуэта на фоне воды. Сначала не понял, лишь спустя секунду сообразил, что это у них поплавки внизу болтаются, поэтому и силуэт таким большим кажется.
Обрадовался увиденному, сразу же мысль мелькнула — из-за этих поплавков у немецких самолётов лобовое сопротивление выше и скорости соответственно ниже. Но не угадал. Скорости у нас оказались почти равные, похоже — у немцев и моторы мощнее стоят.
Обрадовался и тут же испугался. Крикнул Михаилу, чтобы бомбы сбрасывал. Не хватало ещё, чтобы шальная пуля в бомбу попала. Ну его, этот лишний риск. Жалко, конечно, их просто так терять, да ничего не поделать. Почти сразу же самолёт вздрогнул, освобождаясь от опасного и тяжёлого груза, облегчённо выдохнул и вспух в потоке — подпрыгнул вверх, словно радуясь долгожданной лёгкости и свободе. И я придержал машину ручкой, придавил её, удержал в горизонтальном полёте.
Вот сейчас и посмотрим, чего я стою как лётчик. Навалился азарт, через всё тело с макушки до пят словно электрический разряд проскочил. Даже зубы заныли. Встряхнулся — голова, словно калькулятор, заработала. Покрутимся? И я развернулся навстречу приближающемуся противнику.
Красивого воздушного боя не получилось. Немцы так и летели тройкой по прямой и даже расходиться не собирались. Проскочили мимо друг друга на встречных курсах. Пилоты нам при этом что-то руками показывали, да я внимания особого не обратил. Обернулся назад, заорал, перекрикивая трескотню мотора:
— Почему не стреляешь?
А в ответ растерянные глаза вахмистра. Ах, ты! Для него же всё в диковинку, первая стычка с неприятелем в воздухе. Ну, блин! Сколько раз на эту тему с ним разговаривал, тренажи проводил, и такая обидная осечка. Растерялся, что ли? И я постарался сделать самое зверское выражение лица, на которое только был способен. Сопровождая всё это зверским рыком:
— Очнись, Миша! Стреляй!
И погрозил ему кулаком. Огромным. Из-за надетой коричневой краги. И ручкой управления самолёт резко вверх поддёрнул, чтобы в себя быстрее пришёл.
Оглянулся ещё раз — кажется, оклемался. Ну, да, первая встреча с самолётами противника. Зато запомнится на всю жизнь. Кстати, а немцы-то почему не стреляли? Манерничали? Ну да, что-то такое я о подобной чуши слышал…
Развернулся вдогонку и снова оказался на встречных курсах с противником. Они тоже успели развернуться. Проскочили в очередной раз мимо друг друга, голову чуть себе не отвинтил, пришлось покрутить подбородком влево-вправо. Так резко осматривался. Но в этот раз чётко увидел, как в нашу сторону тянутся руки с пистолетами. Вру, у одного винтовку умудрился заметить. Тут же сам себя и поправил, не винтовка, а наверняка какой-нибудь карабин. Куда в тесную кабину с винтовкой-то? Стреляют? Может быть. Но мимо, даже близко пули не свистят. Наудачу палят или просто хотят напугать.
Мысли промелькнули, а руки уже завалили «Ньюпор» в крутой вираж, заходя немцам в хвост. О, наконец-то сообразили, разделились, начали расходиться в разные стороны. А тут и Михаил опомнился, окончательно пришёл в себя. Так что не вовремя вы собрались разбежаться.
К чести Михаила, он стрелял намного лучше немецких стрелков. Вот оно, преимущество автоматического оружия и полные магазины в обоих пулемётах. Да дистанция смешная в сотню метров приблизительно на расходящихся курсах. Сами же и подставились боком под наши выстрелы.
Первый аэроплан Михаил сбил сразу, первой же очередью. Воспользовался расслабленностью противника и его полной уверенностью в своём численном преимуществе. Ишь, постреляли они, и разойтись решили. Наверняка намеревались зажать нас со всех сторон. А скорости-то у нас почти равные — самолёты, словно мишени в тире, почти неподвижно висят.
Иду ровно вслед за ведущим немецкой тройки, стараюсь не дёргаться, чтобы Михаилу все условия создать. Протарахтела за спиной короткая очередь. Быстренько мотнул головой влево, вправо. Расстояние плёвое, рукой дотянуться можно. Утрирую, конечно, но всё равно недалеко до немцев. Чётко увидел, как от винта до кабины правого немецкого самолёта пробежала ровная строчка пробоин. Немецкий пилот завалился набок, потом вроде бы как кивнул мне головой и скрылся за обрезом кабины. А его самолёт резко ушёл в сторону левым креном и сразу же нырнул вниз. Только поплавки своим обшарпанным днищем мелькнули. Сам не понимаю, как я всё это успел заметить. Даже на таких скоростях всё это заняло буквально несколько секунд.
Оглянулся через плечо, стараясь при этом не дёрнуть ручкой. Ага, держим прежний курс. Михаил уже перекинул пулемёт на другой борт. Взгляд на ведущего. Так и идёт ровненько, даже не дёргается. В задней кабине вижу, как головой стрелок крутит. Так совсем не интересно.
За спиной снова протарахтела очередь. К сожалению, мимо. Слишком на большое расстояние за эти секунды успел отлететь второй самолёт. Зато в нашу сторону снова затрещали выстрелы. Мимо.
О, немцы впереди сообразили, ушли в разворот. Второй в мою сторону вираж крутит, ближе подойти старается. Стреляет без перерыва. Пошёл злой и короткой змейкой, заваливая самолёт с крыла на крыло, вдогонку за уходящим ведущим, сближаясь с ним на виражах.
Выжимаю всю мощь из мотора, вжимаю рукоятку дросселя в панель, словно это может чем-то помочь.
Да мы всё ещё пока чуть-чуть выше, поэтому можно уменьшить угол тангажа и за счёт этого быстрее разогнаться. Так и вышло.
Догнали ведущего, приблизились на нормальную дистанцию, можно стрелять из курсового пулемёта.
И тишина в задней кабине. Оглядываюсь, а Михаил так второго немца и продолжает выцеливать, всё внимание ему уделяет. Нет, так дело не пойдёт, на будущее нужно будет отработать наше взаимодействие, чтобы не было больше таких вот накладок. Что я, впустую немца догонял? Так получается?
А сзади старается нас догнать второй немец. И догоняет ведь постепенно. Что у них за моторы такие стоят? Совсем на наш не похожи.
Огромным плюсом было то, что не было у них никакой групповой слётанности. Друг друга они, само собой, пытались прикрывать по мере возможности, но и только. Да ещё заметно подрастерялись в первый момент, после удачной стрельбы Михаила. А я этой заминкой в полной мере и воспользовался.
Какие у меня плюсы и минусы? У нас самолёт легче, поплавков нет, поэтому он манёвреннее и лобовое сопротивление у него меньше, значит, мы быстрее разгоняемся и в наборе высоты можем дать им фору. А они на виражах нас сделают за счёт того же более высокого сопротивления. И потеряют скорость. Может быть. Здесь их и подловим. Опять же Михаилу на виражах проще целиться и стрелять.
Повезло, что никого из нас пока не задели и в мотор с топливным баком не попали. Ручку плавно на себя, и тут же заваливаю её влево. Выворачиваю шею, стараюсь поймать взглядом догоняющий нас самолёт. Вижу чуть ниже и сбоку ошалевшие глаза немецкого пилота.
Через очки вижу. И тут же отдаю ручку от себя, увеличиваю крен, прибираю обороты. Разворачиваемся буквально на одной ноге, и вот он, второй самолёт. Подловили мы его как раз на вираже. Они-то крутили его плавненько, почти блинчиком, а я резко, в своей манере — с помощью крена и педалей. Поэтому и выкрутил его чуть быстрее, поменялся местами, догнал, и дальше уже вступил в дело Михаил. Несколько очередей за спиной, и я сразу же ухожу в противоположную сторону, резко переваливая машину в обратный крен. И снова расходимся почти на встречных курсах с оставшимся в одиночестве немецким ведущим. Только на этот раз я иду в море, а он в сторону берега. Так сложилось. Стучит за спиной пулемёт, резко обрывается очередь. Закончились в магазине патроны? Или заклинило? Парочка вражеских пуль стучит по многострадальному корпусу, взлохмачивая лакированную фанеру. Из самозарядки бьёт? Потому как почти на пулемётную очередь похоже. Лишь бы тросы управления нам не перебило! Прибираю обороты, резко разворачиваюсь вслед и с удивлением вижу удирающего к берегу противника.
На выходе из крена рука уже привычно вжимает рукоятку дросселя в панель, ручку управления отдаю чуть от себя, и самолёт медленно разгоняется. Правда, так я окажусь чуть ниже немецкого самолёта, но нам это на руку. Можно будет из курсового пулемёта стрелять. А немцу под свой хвост не с руки отстреливаться.
Уйдёт или нет? Похоже, точно такая же мысль пришла и в голову Михаилу, потому как над головой заработал верхний пулемёт. Сначала одна коротенькая очередь на несколько патронов, вторая точно такая же и третья длинная, до конца, до железки. Пауза.
Перезарядка. Представляю выпрямившегося в полный рост в задней кабине Михаила, и меня снова потряхивает. Б-р-р. Стараюсь вести машину ровно, чтобы мой товарищ не вывалился. Ну и что, что он в привязных ремнях и с парашютом? Всё равно страшно.
Держимся за немцем как привязанные, не догоняем, но и не отстаём. А у него стрелок через обрез кабины перевесился, нас выцеливает, стреляет. В левой нижней плоскости обшивка залохматилась — попал, зараза. И в правой. И не отвернуть, приходится идти ровненько, чтобы Михаилу не мешать.
С облегчением слышу длинную очередь над головой, тут же ещё одну, и самолёт впереди выбрасывает чёрный клуб дыма с редкими проблесками пламени. Тут же вспыхивает и огненным комком уходит вниз, в море, разваливаясь на куски в замедленном падении.
Провожаем обломки взглядами до самого конца. Я-то точно провожаю. Нет у немцев парашютов, никто не раскрыл купола. Впрочем, после такого взрыва вряд ли кто из экипажа смог уцелеть. Разворачиваемся и проходим над местом воздушного боя. Осматриваем волны, но ничего кроме обломков не видим. И вокруг никого, горизонт чист, ни самолётов, ни кораблей.
Возвращаемся на свой аэродром. Минут через тридцать начинает снова немного потряхивать. Только теперь уже из-за другого — азарт боя уходит, и нервы начинает отпускать. Оглядываюсь на Михаила, в ответ получаю поднятый вверх большой палец, смотрю вопросительно. В прошлый раз он меня точно так же уверял, что всё с ним в порядке. Нет, улыбается, значит, и впрямь, всё хорошо. Только что-то бледноват вахмистр.
На подходе к аэродрому срывает кусок перкали с нижней правой плоскости. Парирую правый крен элеронами, держу горизонт. Да где же эта площадка!
Садиться пришлось на повышенной скорости. Стоило только убрать обороты, как начинал неудержимо увеличиваться крен. Эффективности рулей не хватало, поэтому и пришлось подходить низко, садиться плавненько и по возможности мягонько.
Сесть-то сели, мастерство — его никуда не денешь, а вот площадки для увеличившегося пробега оказалось мало. Выкатились в бурьян, остановились в зарослях шиповника и ещё каких-то кустов. Нижнему крылу совсем плохо пришлось.
Набежавший народ дружными усилиями вернул аппарат на твёрдый грунт. Можно вылезать.
Отстегнул привязные ремни, подвесную систему, отбросил назад лямки, спрыгнул на землю. Оглянулся на Михаила, проконтролировал визуально его состояние. Похоже, что сей организм цел, ничего у него не задело, не повредило. И, вообще, после сегодняшнего про нас можно смело сказать, что мы с ним в рубашке родились. И сами целы — ни царапинки, и самолёт цел. Ну, почти цел, пробоины и торчащие из фанеры щепки ерунда, мы их быстро залатаем. Главное, что мотор и жизненно важные элементы планера не пострадали.
— Миша, вылезай. Или тебе помочь? — поторопил товарища.
— Сейчас, дай отдышаться.
А сам так и сидит, голову откинул на спинку сиденья, глаза прикрыл. Из-под шлема видно, как струйка пота на висок стекает.
А военный народ вокруг самолёта ходит, повреждения и пробоины рассматривает, пальцами на ощупь проверяет. Обошёл и я вокруг. Действительно, не всё так страшно, как казалось в полёте. Фанеру на фюзеляже снова немного покоцали, но, к счастью, тросы управления не зацепили. А дырки… Ну и что, что дырки? Залатаем! Пока как-нибудь зашпаклюем, замажем, а основательным ремонтом уже в Ревеле займёмся. Вот с крыльями сложнее, моих запасов для ремонта подранной кустами плоскости не хватит, придётся изыскивать подходящую ткань для заплаток и обтяжки. И как это обшивка умудрилась слететь? Всего пара пробоин и на тебе. Эх, жаль, что отсюда при перебазировании авиационной станции все запасы увезли в Ревель. Ничего, выкручусь. Вместо перкаля можно льняную ткань использовать. И лак какой-нибудь найду. Магазины и лавки работают в полной мере. Война войной, а торговлю никто не отменял…
Тут, в Либаве, до нас неутешительные слухи дошли о проигранных сражениях в Восточной Пруссии. И что я тогда без дела здесь сижу, если лететь-то мне всего ничего до фронта? А почему бы и нет? Ведь мне разрешено действовать на свой страх и риск в особых случаях? А это как раз и есть тот самый особый случай. Опять же прямого начальства надо мной здесь нет, никому я не обязан подчиняться и тем более не перед кем мне отчитываться. Так что — почему бы и не слетать на фронт? Особенно если точно не знаю, когда мне теперь удастся сюда вернуться. Но на всякий случай в Ревель об этом своём решении всё-таки сообщать не буду.
Поговорил о пришедшей в голову идее с Михаилом. Вахмистр горячо одобрил это моё решение. После прошедшего боя так и рвётся в небо. Награды-то мимо нас пролетели, даже не задержались. Потому как, к огромному нашему сожалению, сбитые нам не засчитали. Некому сей факт подтвердить было. А мы лица заинтересованные, нам никто не поверил. То есть поверить-то на словах поверили, поудивлялись и повосхищались в очередной раз, но для бумаги реальные свидетели и свидетельства нужны, а откуда им на море взяться? Так что официально того боя не было. А мы с Михаилом решили отныне и навсегда фотокамеру с собой постоянно возить. Вот как раз на такой случай.
Не откладывая дело в долгий ящик, предупредили местное начальство. Возражений, как и ожидалось, не встретили благодаря нашим бумагам, и перелетели в Ковну. Там дозаправились, с помощью механиков из местной воздухоплавательной роты окончательно и качественно починили свою матчасть, перетряхнули за день мотор, проверили его после установки и на следующий день продолжили полёт к месту расположения штаба первой армии.
Встретили нас там… Да никак не встретили. Никому мы здесь не нужны. Во-первых, своих авиаторов хватает. Пусть их немного, но и эта малость в действительности никому не нужна. И понятно, почему. Выхлопа с них никакого, отдача минимальна. То есть отдачи вообще нет. Если только связи между войсками и штабом нет, тогда можно использовать самолёт в качестве курьера по доставке донесений и распоряжений. Да и то не всегда такое возможно, потому как и погода на это дело сильно влияет, и не на всякую площадку эти хлипкие на вид этажерки сесть могут. Поэтому и отношение такое к авиации, соответствующее, несмотря на только что принятый приказ об усилении воздушной разведки. Ну, полетают они над войсками, что-то там этакое высмотрят, никем и ничем не подтверждённое, ну, покрутятся иной раз в редкой карусели с самолётами противника, из пистолетов и револьверов в своё удовольствие постреляют, и всё. А топливо им давай, запчасти вези, да ещё и продовольствие отпускай. Одна лишь морока от этих авиаторов… Вот в таких условиях нам и предстояло работать. Хорошо хоть топливо дали почти без проблем. Местные лётчики приняли душевно, в отличие от оперативного отдела штаба. Там мне просто посоветовали не отвлекать попусту офицеров от работы. Если бы не бумага Дудорова и не мои боевые награды, вообще бы разговаривать с пришлым варягом не стали. Ладно, остаётся действовать на свой страх и риск, благо фотоагрегат у нас теперь всегда с собой.
Благодаря увеличенному радиусу полёта и большему времени нахождения в воздухе нам удалось в первые же дни далеко забраться на территорию противника. И, что самое интересное, летали свободно, никому до нас никакого дела не было. Мелькали какие-то самолёты на горизонте, но близко не приближались. А ведь мы ещё и фотографировали там всё, что считали необходимым. Правда, добиться проявления привезённых фотоснимков было сродни настоящему подвигу. Потому как никому это не нужно. Пришлось снова раскошеливаться и снова обращаться к помощи золотого тельца. Только благодаря ему мы получили первые снимки в бумаге и предъявили их командованию. Ну, как командованию? Никто меня к нему и не пропустил, кто я таков? А вот лично передать все снимки в руки начальника оперативного отдела штаба я смог. И на словах объяснил всё, что мы успели рассмотреть и снять.
После такого прямо руки опускались. Хорошо ещё, что сумели встать на довольствие в местной авиароте, а то бы совсем грустно было. На следующий день снова по собственной инициативе вылетели на разведку. Пофотографировали, для чего приходилось снижаться и рисковать нарваться на ружейно-пулемётный обстрел с земли. И снова с проявленными и отпечатанными снимками вернулся в штаб. Уже закрывая за собой дверь, успел заметить краем глаза, как мои снимки были небрежно брошены на стол. В придачу к точно таким же вчерашним. Это что? Их даже не смотрели? И я разозлился, развернулся и направился к командующему.
Пришлось долго ждать приёма и лишь в конце дня удалось пробиться к генералу.
Что сказать? За это время я успел несколько остыть и трезво оценить сложившуюся ситуацию. Если сейчас меня не услышат, то завтра ещё раз слетаю на разведку и буду возвращаться назад, в Ревель. Там меня хоть кто-то знает и к добываемым мною сведениям относится более чем достойно. По крайней мере, хоть просматривают снимки.
Ренненкампф сразу поразил воображение своими огромными и пышными усищами. И я приступил к докладу, над которым тщательно размышлял всё то время, которое пришлось провести в приёмной. И только в процессе этого доклада в полной мере ощутил на себе всю харизму этого сильного человека. Несмотря на явное встречное недоверие, рассказал о своих наблюдениях в полётах, которые подтвердил лежащими в оперативном отделе штаба снимками. Всё это время генерал молчал, внимательно слушал и смотрел мне в лицо. Ну и я не опускал глаз. Что мне терять-то?
— Это всё, поручик? Тогда можете идти… Погодите, это не о вас газеты писали? Об атаке на крейсер?
На этом и закончился этот такой длинный и тяжёлый сегодняшний день. Похоже, не поверили мне…
А назавтра мы с Михаилом разбомбили железнодорожную станцию. Пролетая над территорией противника, заметили в стороне железнодорожный узел, прошли над станцией, сделали пару снимков и развернулись на повторный заход. Приготовились, учли ветер и, тщательно прицелившись, сбросили все наши бомбы на гружёные эшелоны. Ушли в сторону, набрали высоту, развернулись и прошли чуть в стороне от станции, наблюдая взрывы и быстро разгорающийся пожар. Напоследок сфотографировали результаты своего труда и полетели назад. Надеюсь, теперь нам поверят?
Снова пришлось за свой счёт печатать фотографии. Ну какая в таких условиях может быть секретность? Правильно, никакой. Да ничего не поделать, нужно исходить из существующих реалий. В оперативный отдел я уже не пошёл, а сразу записался на приём к командующему. И снова, как и в прошлый раз, статус Георгиевского кавалера помог, иначе бы не приняли. И на этот раз ожидание моё ещё сильнее подзатянулось. В конце концов, меня всё-таки приняли, и я снова рассказывал и описывал увиденное, на этот раз подкрепляя рассказ снимками. Интересно было наблюдать смену выражений на лице Ренненкампфа. Сначала брезгливое недоверие и скептицизм. Потом лёгкая растерянность, когда командующий даже соизволил впервые за всё время взять мои фотографии в руки. И в конце явная заинтересованность. Вот только завершающий разговор вопрос мне не совсем понравился. Генерал пошевелил верхней губой, отчего усищи зашевелились, оторвался от снимков и упёрся взглядом в мои глаза. Показалось на краткий миг, что заглянул прямо в душу:
— На карте покажите, где сделали снимки. И не дай вам бог ошибиться, поручик…
Через десять минут уточнений я вывалился на улицу мокрый от пота. Так сильно перенервничал. Знаю же, что всё правда, что все снимки только недавно сделаны, а вот это поганое ощущение, когда твоим словам, а значит и тебе лично, не верят, заставляет здорово волноваться. Беда… И недоброжелателей я себе этими своими визитами заимел столько, что даже говорить не хочется. Да и ладно. Главное, дело сделал.
Надеюсь, хоть как-то мои снимки пригодятся…
Никто нас не тревожил, задач никаких не ставил. Местные ребята за это время несколько раз поднимались в воздух, летали на разведку, пугали аэростаты противника. С завистью и понятной задумчивостью посматривали на наши пулемёты. Предлагали и нам присоединиться к этому веселью, но у меня уже не было сил. Опять же бомбы закончились, и боезапас подходит к концу. В роте таких патронов нет, за свои покупать не хочу, а просто так мне их никто не даст в нужном количестве. Поэтому считаю, что моя задача здесь выполнена и можно возвращаться в Ревель. Я здесь сам по себе, и разрешения на убытие просить ни у кого не нужно. Настроение поганое, поскольку воочию увидел всю инертность, косность и неповоротливость государственной махины. Надеялся, что будет хоть немного, но лучше. Зря, как оказалось. Остаётся попробовать что-то сделать там, где это нормально воспримут. И верить, что от моих усилий хоть какие-то круги разойдутся…

Глава 17

Через Либаву вернулись в Ревель, уже в сумерках сели на ставшую почти родной за эти дни площадку и зарулили на привычное место. После Пскова второй дом. И ощущения такие же — словно домой вернулся. На удивление быстро привыкаю к новому месту. Наверное, потому что ничего плохого для себя я здесь не видел? Как вариант вполне такое может быть.
А вот и встречающие механики появились. Подскочили, самолёт развернули, колодками колёса зафиксировали. Ну и мы наконец-то кабину покинули. Не всё же нам небо топтать, надо и на грешную землю спуститься. Устал. Длительный перелёт, да за один день, несколько утомил. Да что там несколько — вымотался, как собака. Накопленная за командировку усталость махом навалилась.
Встретили нас хорошо, перекинулись парой шуток, между делом поинтересовались о неисправностях и проблемах, получили честные ответы на все свои завуалированные и нет вопросы и не стали затягивать разговор. И нам это на руку. Узнали главные новости, сразу же определились с послеполётной подготовкой и последующим капитальным ремонтом. И всё, сил больше у меня ни на что не осталось, как-то сразу в один момент и закончились, словно из накачанного резинового баллона ниппель выкрутили. Сдулся. Отдохнуть бы хоть немного.
Все наши будущие сослуживцы живы и здоровы, это самое главное.
Механики тут же засуетились вокруг настрадавшегося за эти дни аппарата, а мы прихватили свои скромные пожитки из багажного отсека, закрыли лючок и направились в сторону жилья. Слева море плещется, на берег волна накатывает, шумит, манит. Искупаться? Пока вокруг никого? Мысль промелькнула и благополучно исчезла, потому как сил точно нет. Эх, сейчас бы на боковую, да придавить минут шестьсот, а потом в баньку забраться, душу и тело расслабить. А что, завтра и пойду и Михаила с собой обязательно прихвачу, если новых вводных сейчас не образуется, потому как есть у меня силы или их нет, а обозначиться перед командованием после прилёта необходимо. И поесть бы чего-нибудь…
Миша подхватил обе сумки, пошёл вносить жилой дух в нашу подостывшую комнатуху и соображать что-то насчёт позднего ужина, а я заторопился на доклад в штаб.
Дежурный сразу направил наверх.
В оперативном отделе бурлила жизнь, словно и не собиралась оглядываться на стремительно темнеющие окна и наступающую на город ночь.
— Вернулись? — Александр Васильевич улыбнулся глазами, принял мой устный доклад о возвращении, после которого тепло поздоровался и поприветствовал. — Рапорт готов? Нет? Тогда сейчас коротенько, буквально в двух словах расскажите о наиболее значимом и ступайте отдыхать, а с утра ко мне, уже подробно отчитаетесь. А то вид у вас…
Да, вид у меня ещё тот. На входе в зеркало глянул и себя не узнал — осунувшееся обветренное лицо с впавшими щеками и тёмными тенями. И вокруг глаз тёмные круги, как у енота. От очков. Это ещё хорошо, что отработанное масло в кабину не летит, а то бы сейчас вообще ещё тот вид был.
Заглянул в приёмную к Остроумову, не застал его, да никого не застал, двери закрыты и опечатаны. Значит, и впрямь, все дела и разговоры переносятся на завтра…

А уже вечером следующего дня мы занимали места в вагоне. Здесь почти мирная жизнь, пассажирские поезда ещё свободно ходят.
Весь сегодняшний день ушёл на хлопоты. На отчёт по командировке, на очень и не очень нужные разговоры, на передачу самолёта. Даже с Дудоровым успел переговорить, подтвердить своё согласие и кое-что обсудить. А сами сборы были короткими. Что нам собирать-то? Почти всё наше основное имущество, которого, честно сказать, совсем не много, остаётся здесь, в нашей комнатке, с собой забираем самое необходимое, повседневное и рабочее. В столице работы будет очень много, на гулянки времени не останется. Это я так с утра думал, чуть позже пришлось переменить своё мнение.
Да, а для бани мы всё-таки сумели выцарапать время. Пусть и немного получилось этого времени, но нам с Михаилом хватило. Собрались, долетели галопом до нужного нам заведения, оплатили вход в отдельный кабинет и поднялись по лестнице на второй этаж. Ну а там как обычно — расслабились, попарились и отмылись, наконец-то смыли с себя многодневную грязь и душу отвели. Отдельный-то он отдельный, этот кабинет, но парилка, как ни крути, общая, одна на всех.
И Остроумова утром выловил, надеясь переговорить накоротке и по-быстрому с инженером-инспектором. О сделанном мне предложении и об отчислениях с патентов. Это сейчас самое для меня основное, потому как некое чувство вины за единолично принятое решение на душу давит. Короткого разговора не получилось, пришлось задержаться, докладывать и рассказывать. Подробности разговора пересказывать не хочу, да они никого и не интересуют. Главное, расстались мы по-дружески. Не навсегда, само собой, а на время моего отъезда. Сам инженер ещё долгое время будет находиться здесь, в городе, поэтому ещё встретимся. А с отчислениями я пролетел. Рано ещё.
Заглянул через приоткрытую дверь в оперативный отдел, народу внутри много, и очевидно, что сейчас туда лучше не соваться. Позже зайду. Перехватил взгляд Александра Васильевича, жестами обозначил просьбу зайти чуть позже, получил в ответ согласный кивок. Вот и хорошо. Они тут что, всю ночь проработали? Прихватил в канцелярии тоненькую стопку чистой бумаги — дома отчёт напишу.
Вот этим делом как раз до бани и занимался, ломая голову и давая краткую выжимку из наших похождений. Да ещё нужно было как-то грамотно обосновать принятое мною решение на перелёт в действующую армию. Написал, по дороге в баню занёс в штаб, передал лично в руки Александру Васильевичу. И быстренько испарился, потому как чувствовал, что одним рапортом не отделаюсь, обязательно придётся дополнять его рассказом.
Перед обедом меня вызвали к адмиралу. Наверное, как раз успели с моим донесением ознакомиться. Вопросы появились? Мы с Михаилом в этот момент как раз из бани возвращались. Повезло, что успели попариться наскоро и смыть с себя накопившуюся усталость. Про грязь уже и не говорю. У жилого домика вестовой нас и перехватил.
Как знал, что одним отчётом не отделаюсь, всё равно придётся докладывать подробно и лично обо всех наших похождениях. И ещё вчера для себя всё решил.
Рассказывать об увиденных недостатках? Никому такие подробности не нужны, все это и так знают. И моя личная субъективная правда никому не нужна. Пусть всё идёт, как идёт. Сумеют там сделать хоть какие-то выводы из моих снимков или не сумеют — ничего от меня не зависит. Слишком малозначима моя фигура в этом театре разворачивающейся действительности. Не ускорить и не замедлить мне вращение этого огромного приржавевшего маховика. Пинать его, чтобы ржавчина осыпалась, — только ноги ломать. Пусть он скрипит и крутится, как до этого скрипел и крутился. Делаю своё дело, вот и буду дальше его делать. Как сумею и как получится. Утешает только поселившаяся где-то в глубине сознания мысль о той самой малой песчинке, однажды попавшей в работающий механизм и сумевшей его остановить. Или поломать, не помню точно. Вдруг и я смогу повторить подвиг той песчинки. Нет, не останавливать и ломать хоть как-то работающий механизм, а хотя бы чуть-чуть изменить его работу в лучшую сторону. Для кого только в лучшую? Для меня? Наверное. Потому что про других я и думать не хочу. Осознал только что промелькнувшую в голове аллегорию и даже хмыкнул про себя. С каких это пор песок способствовал работе механизмов? Лучше бы с маслом себя сравнил. Так хоть более правдоподобно было бы.
Поэтому постарался беспристрастно рассказать адмиралу и присутствующим при этом офицерам о своих вылетах, о проделанной работе, и всё. Выводы пусть сами делают. Ждал дополнительных вопросов, а их не последовало. Командующий внимательно и молча меня выслушал, потянул небольшую паузу по окончании моего доклада, вопросительно глянул на начальника штаба, перевёл взгляд на начальника оперативного отдела, ответной реакции не дождался и взмахом руки спровадил меня прочь. И всё? А я-то думал, готовился, варианты вопросов просчитывал и ответы на них придумывал, в голове обкатывал. И ничего не понадобилось, не пригодилось.
После обеда забрал в канцелярии пакет с направлением и уже совсем было вышел на улицу, как на выходе меня перехватил Александр Васильевич. Окликнул меня с верхней площадки лестничного пролёта.
Я остановился, подождал, пока тот спустится в холл, и ещё раз поприветствовал капитана второго ранга.
— Сергей Викторович, настоятельно приглашаю составить мне компанию. Прогуляемся полчасика и свежим воздухом подышим.
Неужели я могу отказаться от такого предложения? Да никогда! Даже и мысли такой не возникло. И ещё очень интересно стало, что от меня потребовалось начальнику оперативного отдела, любопытство с воображением сразу разыгрались. Наверняка ведь эта прогулка не просто так образовалась — именно меня она и касается. И угадал со своими предположениями.
Колчак разговор начал сразу, как только мы с ним спустились со штабного крыльца, не стал многозначительно молчать для затравки.
— Времени я у вас займу немного, не волнуйтесь. Успеете вы с Лебедевым и собраться, и на поезд не опоздать.
Промолчал. Отвечать и подтверждать сие предположение, а тем более уверять в обратном я не стал, не нужно это никому в данный момент.
— Сергей Викторович, — продолжил между тем будущий адмирал, переходя на более доверительный тон. — Полагаю, что вы сделали правильные выводы из всего увиденного и услышанного?
А откуда я знаю, правильные они или нет, эти мои выводы в понимании Колчака? Но отрицать очевидное не буду, я их действительно для себя сделал.
Александр Васильевич дождался моего утвердительного кивка, кивнул в ответ.
— Это хорошо. Именно этого я от вас и ждал. Но есть одно но… Позвольте быть с вами откровенным?
Конечно позволю, для того и разговариваем. Даже несколько растерялся от таких слов, но спохватился и снова кивнул головой в ответ. А от собеседника не укрылась промелькнувшая тень растерянности на моём лице. Куда мне с такой величиной тягаться, он-то в штабных и не только в штабных интригах поднаторел. Зубр…
— Сергей Викторович, постарайтесь внимательно выслушать то, что я вам сейчас скажу. Несколько дружеских советов и рекомендаций. В столице принимайте «Муромца» и сразу же возвращайтесь сюда. Не вздумайте там задерживаться, даже если будут уговаривать и сманивать. Если у вас действительно будет что предложить конструктору, то предлагайте сразу, не тяните. При этом постарайтесь не вступать с ним в конфликт. Лучше переложите все договорённости на плечи полковника Глебова. Он всё-таки в этих столичных сферах больше вас вращается, а вы можете по незнанию и своей душевной простоте таких дров нарубить… Да-да, не возражайте и не повторяйте моих ошибок. К чему я всё это говорю? Вчера вечером имел разговор с Александром Васильевичем Каульбарсом. Знаете такого? Нет? А ведь он за всю организацию авиационного дела на северо-западном направлении отвечает. Кстати, о вас Александр Васильевич в общем-то прекрасно отзывается. Но, к сожалению, так же плохо отзывается и о вашей удивительной способности заводить себе врагов на пустом месте. Вот скажите, зачем вы к Ренненкампфу на приём напросились? Ничего, что я так грубо и в лоб вопросы задаю?
— Нормально, — несколько растерялся я от того, куда и как повернул наш разговор. Я-то, честно сказать, ожидал от него совсем другого.
— Ну раз нормально, тогда ответьте, пожалуйста, на мой вопрос.
Какой вопрос? Зачем я на приём напросился? Словечко-то какое этакое для моего честного и бескорыстного, можно сказать, поступка подобрал. Что же, отвечу.
— Провёл воздушную разведку с фотографированием, распечатал, сделал снимки, доложил о результатах в оперативный отдел. Я единственный, кто мог это сделать на текущий момент. Остальные лётчики не имеют фотографического оборудования на самолётах. И не смогли бы они забраться так далеко в тыл к немцам на своих этажерках. Точно так же поступил и в следующий раз. Вот тогда и увидел, что мои снимки продолжают находиться в том же месте и в том же порядке, где я их и оставил прошлый раз. Из чего сделал вывод, что никого они не интересуют или их намеренно притормозили. А ведь там было на что посмотреть! Хотя бы на скопление загруженных эшелонов на станциях и забитую составами железную дорогу. Даже я понимаю всю важность этой информации. Вот только поэтому и напросился на приём, как вы сказали, к самому Ренненкампфу, — не сумел сдержаться в конце разъяснения. Я же не железный, вспомнилось отношение офицеров ко мне в штабе его армии, и сразу же нахлынули эмоции. Начал горячиться.
— И нажили себе кучу будущих неприятностей и ещё большую кучу недоброжелателей сегодняшних! Нет, я не подвергаю сомнению ценность добытой вами информации и её значимость для армии, но можно же было действовать несколько по-другому? Хотя бы через голову непосредственного начальства, коим для вас тогда и являлся генерал Каульбарс, не прыгать. Можно же было ему сначала доложить? Ещё раз прошу прощения за свои слова, но постарайтесь отнестись к ним с пониманием. Я в своё время таким же горячим был…
Иду, молчу, а про себя думаю. Главное, что доложил и дело сделал. Ну не было у местных таких возможностей, как у меня. Я на своём «Ньюпоре» мог дольше в воздухе находиться, а значит, и глубже в тыл к неприятелю забраться, чем они все на своей устаревшей технике. Соответственно и больше увидеть. Плюс ко всему у меня фотоаппарат установлен, поэтому все мои сведения подкреплены достоверными снимками. Да по барабану мне все эти недоброжелатели и неприятности! А Каульбарс… Первый раз эту фамилию слышу, и ничего она мне не говорит. Я что, вообще всех офицеров знать обязан?
— Да ещё неизвестно, как дальше для всех ваша инициатива аукнется. Нас с адмиралом мимоходом в неприятности втравили…
А вас-то каким боком? И вот оно в чём дело, оказывается. В неприятности я их втравил…
— А благодаря кому и чему вы смогли так сразу на приём к командующему армией пробиться? — словно прочитал мои мысли Колчак. — Только благодаря нашему поручительству, покровительству, можно сказать, и выданной вам соответствующей бумаге. Авторитету его превосходительства командующего флотом адмирала Эссена. А иначе вас, извините, дальше дежурного по штабу не пустили бы. Уж поверьте мне на слово. Вы же видели, что там и своих самолётов достаточно? И они точно так же на разведку летают? А тут вы со своими снимками… Варяг пришлый для всех…
А, ну да. И что? Только же всё это ему разъяснил. Всё равно я дальше всех в тыл к немцам забирался… И поэтому смог больше увидеть. И, в отличие от своих тамошних коллег, даже фотографировал увиденное. И ни на кого нигде я не ссылался… Бумагу да, признаюсь, пришлось первый раз показать, иначе бы не пробился на приём. Так это только в первый раз и было, и на этом всё, больше я ею нигде не светил.
— Флотские с армейцами всё время словно кошка с собакой живут. Не от нас это пошло и не на нас закончится. А вы, как ни крути, а всё-таки к нам сейчас приписаны, — продолжал говорить между тем Александр Васильевич. — Зато теперь в случае неудач армейцам можно будет на нас свои огрехи списать. Мол, благодаря вашей воздушной разведке так получилось. Или не получилось. Понимаете, что именно я имею в виду, когда так говорю?
Тут уж я не выдержал. Да всё я понимаю! Межведомственные трения. Как знакомо. Когда каждый тянет одеяло на себя. Теперь бы понять основное, ради кого Колчак пошёл на этот разговор? Ради меня или себя? На всякий случай стрелочника на будущее определяет?
— То есть мне не нужно было к командующему идти? И данные проведённой разведки никому не нужны? Пусть бы так на столе и лежали?!
— Не понимаете… — вздохнул Колчак.
Налетевший резкий порыв ветра зашелестел листвой деревьев, расшалился, попытался сдёрнуть с наших голов фуражки, сыпанул пылью в лицо. Придержали их одновременным движением рук, развернулись спиной к ветру. Помолчали, пережидая порыв. А тут и дождик заколотил крупными каплями. Небо чистое, ясное, солнышко вовсю жарит, ни облачка над головой нет, а сверху вода летит.
Александр Васильевич нахмурился, глянул вверх, подхватил меня под локоть и увлёк в сторону ближайшей скамейки под защиту плотной кроны раскидистой липы. Тут же извинился за такое вольное действие, предложил присесть и сам присел рядом. Помолчал, с интересом наблюдая за усиливающимся дождиком, за тем, как быстро намокает и темнеет дорожка в паре шагов перед нами, за вспыхнувшей над морем разноцветной радугой, и тихо заговорил:
— После такого Ренненкампф может смело последующие возможные поражения на нас списать. Даже если мы тут совсем ни при чём. Почему говорю нас? Потому что не отделяю вас от себя, от адмирала, от флота. Да даже от Остроумова, хотя он тут вообще на первый взгляд никаким боком. Теперь-то осознаёте расклад? — помолчал, давая мне возможность осознать услышанное, продолжил: — Мол, разведданные поступили неточные или вообще обманные. Ведь в случае чего подать эти ваши фотографии можно как угодно… Да не вскидывайтесь вы так, Сергей Викторович, это я вам к сведению говорю. Как возможный пример. Потому как Первая армия сегодня перешла в наступление. И генерал Каульбарс намекнул, что в основе принятого решения лежат именно ваши снимки. С вас это началось. Конечно, их проверили, насколько это было возможным, но вы и сами только что говорили, что никто так далеко не забирался в тыл к немцам, как вы на своём переделанном самолёте…
— А если мои разведданные помогут победу одержать?
— Тогда тем более. Вы-то тут при чём? Сообразили? Вижу, что сообразили. А ситуация сейчас в Восточной Пруссии складывается для нас очень и очень неприятная. Уж мне-то поверьте. Мне и моему опыту. И в случае чего в штабе армии будут активно искать козла отпущения. Понимаете? Вчера генерал Каульбарс словно бы между делом поинтересовался, действительно ли вы такой опытный лётчик и стоит ли в полной мере доверять добытой вами информации. Это завуалированный намёк и одновременно предупреждение. Так что будьте готовы ко всему. И нам тоже следует подготовиться.
Получается, не о себе Александр Васильевич сейчас печётся и не об адмиралах-генералах, а об общем деле. Попутно выговаривая мне о совершённых ошибках, одновременно намекая, как правильно нужно было действовать. Опыт местных реалий, которого у меня пока немного. Хотя, если бы я действовал так, как он мне говорит, сколько бы это заняло времени? И сведения точно успели бы устареть. А переброска войск противника по железной дороге чем нам грозит? Это ведь немецкой пехоте не своим ходом топать, тут малейшее промедление русской армии смерти подобно. Нет, всё правильно я сделал. А ответственности не боюсь и оглядываться ни на кого не собираюсь. Правда и знать об этом никому не стоит. Но нужно обязательно уточнить ещё одно:
— Зачем же тогда мне такую бумагу давали?
— Да кто же думал, что вы до штаба армии доберётесь и под её прикрытием на приём к командующему дерзнёте пробиваться? Вы же вроде бы как только в Либаву собирались… На всякий случай дали, мало ли куда вас занесло бы вольным ветром… Вот и занесло… Но это ладно, я бы и сам на вашем месте не удержался, обязательно поступил бы точно так же. Но вот дальше… Ведь достаточно было всего лишь со своими сведениями к его превосходительству генерал-майору Каульбарсу обратиться. И всё.
Молчу. Слушаю.
— Ну кто же знал, что у вас чинопочитание отсутствует в принципе? Как и опасение высокого начальства. Впрочем, тут вы правы, наше упущение. Точнее, моё личное, упускаю иной раз из вида возможности аэропланов, хоть и стараюсь использовать их в должной мере. Очень уж у нас их много, и все они с разными техническими характеристиками. Я к чему всё это говорю? То, что сделано, то сделано, и назад уже ничего не воротишь. Да и не надо возвращать. Вы в столицу едете, не наворотите там таких же необдуманных дел. По-хорошему вас прошу, Сергей Викторович, будьте немного… Хитрее, что ли? Или расчётливее и дальновиднее? — Помолчал мгновение, вздохнул тяжело и продолжил чуть тише, как бы подводя черту всему разговору: — Светлая у вас голова, Сергей Викторович. И на многое вы способны, потому и обратил на вас своё внимание Сергей Васильевич Остроумов, замечательный инженер, к слову сказать, приблизил к себе. Как оказалось, не зря. И Николай Оттович оценил ваши умения, понравились вы ему своей прямотой и горячностью. Потому и оказывает он вам своё покровительство. А если бы вы ещё чуть поизворотливее были в хорошем смысле этого слова… Жаль будет, если сломают вас. Вы уж на будущее постарайтесь в подобных серьёзных делах сначала или со мной или с Сергеем Васильевичем советоваться.
Ага, где вы и где Остроумов в то время были? И где в будущем будут? Чушь. Вот если бы рядом… Тогда, признаюсь, было бы здорово вовремя от понимающих людей нужный и толковый совет принять. Да, признаю, в этих закулисных штабных интригах я совсем не специалист. Нужно поскорее набираться подобного опыта. А сломать… Сломалка такая пока ни у кого не выросла. Так что вряд ли. А вот законопатить в какую-нибудь дыру подальше с глаз смогут — с этим я согласен.
— И ещё одно. В столице к вам будет приковано внимание не только авиаторов и военных, но и штатских. Постарайтесь всегда держать над собой полный контроль и думайте, думайте, прежде чем что-то сказать. Соображайте, где и как себя вести и что говорить.
— С какой стати будет приковано? — затупил я и тут же спохватился, сообразил, почему. Размышлять меньше нужно и за нитью разговора следить. Тогда и этого глупого вопроса бы не возникло.
— Потому что про кого совсем недавно все газеты писали? Кому было оказано высокое внимание и покровительство? Сообразили? То-то. Отныне у вас имеется не только это якобы покровительство, но и, само собой разумеется, сразу же появилось очень много завистников и недоброжелателей. Которые только и будут ждать, когда вы споткнётесь. А иные с удовольствием ещё и ногу при этом подставят и подтолкнут в спину, чтобы упали побольнее. Великий князь сказал и забыл, а завистники остались. Поняли, Сергей Викторович?
— Да понял я, понял. Так получается, мне теперь и дышать без оглядки нельзя? — подыграл я Колчаку.
— Вот теперь вижу, что действительно что-то начинаете понимать! Это хорошо, что начинаете. Привыкайте. Чем быстрее привыкнете, тем лучше будет. Для всех. И постарайтесь вернуться назад без потерь. И за Лебедевым присматривайте, чтобы лишнего чего не наговорил.
— Почему? — а вот теперь этим вопросом я постараюсь из своего собеседника чуть больше выведать, на откровенность рассчитываю. Если получится, само собой. И получилось.
Александр Васильевич помолчал, глянул искоса на меня и продолжил:
— Потому что мы с Николаем Оттовичем сделали на вас ставку, так скажем. Не подведите нас, поручик.
Что-то подобное я и предполагал, были некоторые предпосылки, приводящие к такому выводу, были. Потому-то и уверился в своей значимости, начал пробиваться вперёд, ни на кого не оглядываясь, оттого и берега, как сказали бы у нас, несколько потерял. А тут нужно было действовать тоньше, прав Александр Васильевич. Но не было у меня тогда другого выхода, и ошибок на самом деле почти нет, кто бы что сейчас ни говорил. И со штабом не всё так однозначно. Согласен, действительно можно было сначала генералу Каульбарсу доложиться. Можно. Если бы я в нём как в себе самом был бы уверен. Потому как за время той давней инспекторской проверки Остроумовым наших крепостей наслушался и насмотрелся на то местное начальство. Вот откуда растут ноги моего предубеждения к… К кому? Ко всем начальникам подряд? Это точно не так… Но тот же Каульбарс, пусть и был обо мне предупреждён, вряд ли принял бы во внимание идеи какого-то залётного, никому не известного поручика… Где я, а где целый генерал… Так, стоп! Что себе-то врать! Просто торопился важную информацию командующему доставить. Поспешил. Вот и всё! Обо всём этом точно не сейчас размышлять нужно, не во время такого полезного и значимого для меня разговора. Позже всё обдумаю. М-да… Это тебе не ручку управления туда-сюда дёргать. А вот то, что на меня какую-то ставку сделали… В чём? Не удержался, спросил.
— В чём ставку? — Александр Васильевич помолчал, посмотрел мне в глаза очень внимательно, словно оценивая, стоит ли отвечать или нет. Призадумался, отвернулся в сторону, понаблюдал несколько секунд за затихающим дождиком, поёжился от падающих сверху редких холодных капель и, похоже, всё-таки принял положительное решение. Ответил: — А в том, что мы сейчас делаем. В формировании новой службы флота…
Дальше нам договорить не дали. Вестовой прибежал, срочный вызов к командующему для начальника оперативного отдела передал. Александр Васильевич поднялся на ноги, вслед за ним и я подскочил, благодаря прежнему носителю этого тела знания этикета и Устава в меня крепко вбиты.
— Прощайте, Сергей Викторович. Постарайтесь осмыслить всё то, что я вам сказал. Будем верить в вашу счастливую звезду. Она у вас действительно счастливая. Предполагаю, что в Петербурге наверняка с вами захочет встретиться великий князь. Это лишь моё личное предположение. Но оно из тех, в которых я на девяносто девять процентов уверен. Будьте готовы к такому вызову.
Козырнул и развернулся кругом. И я убрал ладонь от козырька фуражки. Постоял несколько мгновений, проводил глазами удаляющуюся по аллее прямую худощавую фигуру Колчака, направился следом. Шагнул на мокрую дорожку аллеи, оставляя за спиной скамейку и раскидистую липу, так вовремя укрывшую нас от слепого дождика, заторопился следом. Потому как мне пока в ту же сторону. Заодно и утрясу на ходу всё услышанное. Не то что я обо всём этом никогда не думал, просто не придавал этому серьёзного значения. Похоже, зря. Судя по всему, я каким-то образом после возвращения поднялся на следующую, более высокую ступень, раз начались вокруг моей персоны подобные пляски с бубнами. И плясать мне здесь нужно будет по-другому, с более серьёзным подходом и отношением ко всем мелочам. Тут дело не только в формировании новой службы, но и наверняка в чьих-то личных амбициях. Понятно, в чьих. И я не только себя сейчас подразумеваю. Так что отныне жёсткий контроль за собой и всеми своими действиями. Закончилось вживание, начинается жизнь. Понимаю, что проколы у меня будут, но постараюсь свести их к минимуму…
Разминулся с встречными офицерами, поприветствовал старших по званию, свернул в сторону своего жилья. Пора вплотную сборами в дорогу заняться. В свете только что услышанного. Значит, парадку тоже с собой возьму в дополнение к утреннему списку необходимого. Вдруг она мне действительно понадобится?
Только что пролившаяся на землю влага быстро испарялась. Буквально на глазах высыхали дорожки, клубились призрачным маревом на жарком солнце, под ногами весело блестели отмытые коротким дождиком камни мостовой. Глянул вверх, в голубую безоблачную высь. Да, в небе проще, там таких интриг не бывает…

Поездка в столицу ничем особенным не запомнилась. Железка и железка, вагон как вагон, только купе чуть просторнее и комфортнее, а проводник любезнее.
Потому как почти всю дорогу я отсыпался. Единственным исключением была ночная остановка в Пскове. Я заранее попросил проводника разбудить меня при подъезде к городу. Хотелось выйти на перрон, посмотреть на вокзал, просто подышать почти родным воздухом, хоть чуть-чуть окунуться в атмосферу своего города. Подспудно хотелось немного отдохнуть душой.
Михаил спал, похрапывал негромко на своей полке, а я тихонько оделся, прикрыл за собой дверь в купе и вышел на вокзальный перрон под высокую крышу навеса с ажурными чугунными стойками. Спускаться с лесенки вагона не пришлось, перрон оказался вровень с полом тамбура. Впереди чухал и шипел паром паровоз, из белого облака выныривали редкие чёрные на его фоне фигуры, а наш вагон оказался почти напротив вокзала. Немного пришлось вернуться назад, по пути ответить на приветствие полицейского, потянуть на себя тяжёлую дверь, войти внутрь.
Несмотря на прибывший поезд, народу внутри было мало. Всё-таки ночь на дворе. Что удивило, так это два работающих буфета. Один для пассажиров первого и второго класса, второй для третьего. Посетителей внутри немного, но есть, по крайней мере, через открытые двери видно кое-кого. Прошёлся по зданию, осмотрелся. Те же стены и переходы с лестницами, даже стены раскрашены в те же цвета, какие я помню из той жизни. Если бы не вывески с ятями и ерами, да не костюмы горожан, точно бы усомнился в реальности происходящего. Словно назад вернулся, домой.
Вышел на привокзальную площадь, отмахнулся от предложенной разносчиком газеты. Не до неё мне сейчас, если чуть позже, когда возвращаться к поезду буду. Хоть и ночь, но прогуливаться с газетой в руке не по уставу. Да и в вагоне у нас, если что, наверняка уже свежее местное издание имеется.
Постоял перед входом в вокзал, привыкая к слабому свету редких фонарей на площади. Тут же подкатила коляска, окутала облаком крепкого лошадиного пота и ядрёного табака.
— Куда прикажете, ваше благородие господин офицер? — наклонился бородатый извозчик.
— Никуда, — с сожалением отказался от заманчивого приглашения.
С каким удовольствием я бы сейчас прокатился по ночным улицам города, вернулся в свою прежнюю квартиру, разбудил бы Андрея… Встряхнулся, прогоняя навалившиеся вдруг воспоминания о проведенных здесь спокойных днях, развернулся и решительно направился к своему вагону. Тут же на перроне у какой-то торговки прикупил несколько горячих, одуряюще пахнущих пирогов с яблоками и брусникой. Буфетные запахи раздразнили, аппетит разыгрался. Шустрая женщина получила деньги, оглянулась на прохаживающего по перрону полицейского, подхватила корзинку, заторопилась дальше вдоль вагонов, негромко рекламируя свой вкусный товар. Ночь же на дворе, кому он сейчас нужен?
Кивнул проводнику, поднялся в вагон.
— Чаю к пирогам подать, ваше благородие? Чаёк только что поспел, горячий… — услышал вдогонку. Обернулся.
— Можно и подать.
— Сейчас отправимся и подам…
Пусто в коридоре, никого. Тишина, все спят. Сдвинул в сторону оконную занавесочку, вгляделся в ночь. Ничего не видно за железнодорожными путями, даже ни одного огонька нигде не промаргивает. Эх, где-то там, в ночи, наш аэродром. Ничего, не в последний раз я здесь. Вернусь когда-нибудь. Открыл дверь в своё купе, фуражку на крючок повесил, присел на разобранную постель к столику, выглянул в окошко. Пусто на перроне, никого. Ан нет, торопится кто-то припоздавший, идёт быстрым шагом куда-то в голову состава. Сначала бросилась в глаза длинная чёрная какая-то прямоугольная в тусклом свете фонарей тень на перроне, а потом и сам её хозяин показался. Понятно теперь, почему прямоугольный — котелок у него на голове, шляпа такая.
Я снял китель, уселся поудобнее, под спину подушку приспособил. Прикрыл глаза — как-то сразу спать захотелось. Наконец-то отпустило, расслабился. Сейчас чаю с пирогами выпью и спать залягу.
Заворочался на своей полке Михаил, наверняка запах пирогов учуял. Проснулся? Нет, спит. Ну и пусть спит, а я ещё немного посижу в ожидании чая, в окно посмотрю, что-то воспоминания накатили…

Проснулся к обеду, повалялся, погадал, куда мог исчезнуть мой товарищ. Кое-как пересилил себя, выкарабкался из тёплого нутра постели, начал приводить себя в порядок. Первым делом самое необходимое сделал. Ну и умылся заодно и необходимый лоск навёл. Даже побриться умудрился и не порезаться. Хотя вагон шёл мягко, плавно, только привычно колёса постукивали на стыках рельсов. Выглянул в коридор, тут и увидел своего товарища. Понятно, в чём дело. Точнее, в ком. Барышни, кто же ещё. Молоденькие, щёчки горят румянцем, с упоением слушают вахмистра, а тот и рад, так соловьём перед ними и заливается, да грудь с Георгием словно ненароком вперёд выпячивает… Прислушался. Нет, хоть и недалеко, а ничего не слышно.
Тут и меня заметили, мою высунувшуюся в дверной проём физиономию. Смутились, что-то Михаилу сказали. Лебедев начал оборачиваться, да я ждать не стал, скрылся в купе и дверь за собой закрыл. Не хочу, нет у меня сил на разговоры.
Приподнял салфетку, втянул носом вкусный запах пирогов, того, что от них осталось, ухватил один, вцепился зубами, откусил кусман. Заглянул в стоящий на столике давешний стакан, пусто, даже запить нечем. Как будто я вчера что-то в нём оставлял, всё ведь выхлебал. Хочешь не хочешь, а придётся в коридор выходить, чай заказывать. В вагон-ресторан как-то нет никакого желания идти.
В этот момент дверь и открылась. Неудобно вышло. Предстал перед девицами с набитым ртом. Хорошо, что Михаил быстро сориентировался и меня спиной прикрыл, дал возможность быстро проглотить кусок. Чуть не подавился из-за спешки.
— Это и есть тот самый герой, о котором газеты писали. Сейчас я вас с ним познакомлю…
Эка Михаил разошёлся. Началось. Пожалуй, это один из тех случаев, о которых меня предупреждал Александр Васильевич. Да в неподходящем месте. Казалось бы, что такого? Простая вагонная встреча и пустая мимолётная болтовня. Однако кто его знает, чем она может аукнуться? В столицу всё же едем. А девицы, сразу видно, совсем не простые. По платьям, шляпкам и колечкам на руках. Не то что я такой уж знаток, но это-то успел заметить. Даже интересно стало, почему это они одни в коридоре стоят и без присмотра? И в наше купе их ни в коем случае нельзя пускать. Ещё скандала мне потом не хватает…
Что же, будем наводить порядок. Потому как если сейчас с вахмистром все акценты правильно не расставим, то можно точно где-нибудь вляпаться… Пришлось выходить в коридор. Девицам меня представили, а дальше я быстро свернул разговор, извинился, сослался на усталость, на дела, ещё что-то такое наплёл и утянул Михаила в купе. Там устроил ему разнос, выговорил тихонько за всё только что произошедшее, прояснил некоторые моменты.
— Миша, ты что, не видишь, что они не твоего круга?
— Ну, вижу, и что? Они сами разговор начали…
— Ну и отделался бы общими фразами да разговор свернул. Сам же понимаешь, что ни о каком продолжении знакомства речи быть не может. Да ещё и ко мне их привёл. Зачем? Скандала не хватает? Погоди, как это они сами разговор начали? Девицы? Первые? Не может этого быть…
— Сам удивился. А как не ответить? Неудобно же. Наверное, моего Георгия увидели. Пришлось вот разговор поддерживать.
— Видел я, как ты его поддерживал, — съехидничал я. — Соловьём заливался, перья распушил, грудь с крестом, словно петух гамбургский вперёд выпятил.
Ага, смутился! Знаю, что он не обидится, но продолжить внушение необходимо. Потому как это только начало, дальше больше будет.
Вроде бы Михаил меня понял. Посидели, помолчали, подумали. А потом плюнули на всё и пошли обедать в ресторан. Передумал я, да и про чай как-то со всеми этими знакомствами позабыл.
Нравится мне вахмистр своим лёгким характером. Тем, что схватывает всё буквально на лету и выводы делает правильные.
В столицу поезд прибыл по расписанию, как раз успели перекусить и отдохнуть после обеда. Вещей у нас немного, поэтому мы избежали шумной суеты сборов, доносящихся из соседних купе. Вперёд рваться не стали, придержал Михаила.
— Зачем нам толкаться? Пусть народ схлынет, тогда и пойдём спокойно. Нам с тобой спешить некуда.
Лебедев уселся возле двери, а я, наоборот, к окну вернулся. Народу-то снаружи сколько! Миша пару раз голову в коридор высовывал, смотрел, волновался. Что переживать-то, всё и так слышно и видно. Похоже, пора.
Остались в вагоне только мы с ним, стих шум и гомон в тамбуре.
— Выходим.
Михаил вперёд умчался, а я не спеша поднялся на ноги, задержался в проходе, оглянулся — не забыли ли чего случайно — и пошёл вслед за товарищем. Шагнул на перрон, втянул полной грудью запахи угольного дыма, пара, уличной сырости и вокзала, вслушался в разноголосицу человеческой реки, текущей мимо вагона. Чемоданы и носильщики, кофры и саквояжи, платья и костюмы, шляпки и зонты. Пора и нам вливаться в эту реку. Что меня ждёт в столице? Новый самолёт? Это я уже знаю. А что ещё? Какие неожиданные встречи мне уготованы судьбой?
Крепче сжал ручку саквояжа, отступил чуть в сторону и ближе к вагону, отвечая улыбкой на прощальный и довольный кивок проводника. Ещё бы ему не быть довольным, когда я вчера за чай так хорошо его отблагодарил. Шагнул вперёд, словно в людской водоворот нырнул. Окунулся с головой, вынырнул, отфыркиваясь и осматриваясь на ходу. Отвык от такого большого скопления людей, одичал. Это не в штабах крутиться и не воздушный океан бороздить. Вильнул чуть в сторону, выходя из основной струи движущегося на выход гомонящего потока, пошёл с краешка. Оглянулся, остановился, поджидая Михаила. Куда спешить? Не хочу толкаться, пережду. Река пассажирского потока стала мельчать и как-то очень уж быстро истощилась. Отдельные граждане вроде нас не спеша шли за ней вдогонку. Ну и нам пора. Тут и носильщик подскочил с тележкой, принял наше имущество, развернулся, пошёл впереди, покрикивая и разгоняя припоздавший народ перед собой, оглядываясь и выспрашивая, куда нам нужно ехать.
Не успели выйти на привокзальную площадь и осмотреться, как к нам тут же подкатилась коляска. Носильщик наш поспособствовал. Шустро перегрузил вещи, принял в ладонь заслуженное вознаграждение, поблагодарил и откланялся. Пассажиры быстро рассасывались, разъезжались, площадь пустела. Ну и мы загрузились вслед за вещами и поехали по указанному в предписании адресу. Почему-то думал, что этих извозчиков уже до нас всех расхватали, и, к счастью, ошибся.
Добираться до нужного нам места на общественном транспорте не рискнул, потому как мог запросто заблудиться. В прошлое моё посещение столицы я довольно-таки немного времени здесь провёл, кроме Адмиралтейства ничего, в общем-то, и не видел. Приблизительно понимаю, в какую сторону нам добираться, но лишь приблизительно. А постоянно дорогу спрашивать не хочется. Лучше уж так, заплатить и спокойно доехать.
Зацокали копыта лошадки, закачался возок, скрипнули рессоры, и мы покатились вперёд, навстречу судьбе.

Конец книги